Мир остановился.
Искры повисли в воздухе — оранжевые, неподвижные, будто светляки, приколотые к полотну полумрака. Пуля — кто-то все-таки выстрелил — неторопливо ползла через двор, медленно вращаясь и оставляя за собой крохтные горячие искры. Дым от пожаров застыл рваными лохмотьями, скрывая лица гридней у стен — раскрытые рты, и побелевшие от ужаса глаза.
Перстень, подаренный императором, сработал даже под броней Святогора. Даруя мгновения — а вместе с ними и жизнь.
Я уперся стальными ладонями и попытался подняться, но тело не слушалось. Жив-камень едва теплился в груди, в глазах плыло — я будто сквозь туман видел, как топоры Годунова опускаются к моей спине. Медленно, неуклюже, но увернуться я все равно не мог — не хватало мощности.
— Вырубай лишнее, железяка, — прохрипел я. — Всю энергию — в движители!
Не знаю, делал ли так кто из Костровых. Но Святогор послушал — и разом отключил три четверти своих магических умений. Черный с золотым волот и двор вокруг померкли, сжавшись до двух узких прорезей в шлеме. Ни обзора, ни подсветки, ни чутья — только слепая мертвая броня вокруг.
Зато металлическое тело снова меня слушалось.
Я перекатился в сторону, уходя от удара — тяжело, со скрежетом, и топоры со звоном врезались в камень. Святогор поднялся на одно колено, и стальная рука скользнула по бедру — туда, где на броне висели ножны. Я не видел ничего, но и не нуждался в зрении — чего сложного в том, чтобы найти на ощупь собственную ногу?
Металлические пальцы стиснули рукоять. Тоже огромную, втрое длиннее, чем раньше — как раз под ладонь волота. Разлучник вспыхнул, забирая остатки маны отовсюду, где мог дотянуться. Из жив-камня, из Основы, из самого воздуха — первородное пламя засияло на лезвии, и даже сквозь узкие прорези шлема я увидел его свет. Для волота фамильный клинок был не больше кинжала, но так даже лучше — удобнее орудовать в ближнем бою, когда между тобой и врагом не осталось ничего, кроме брони.
Я не видел Годунова, зато собственное тело чувствовал как надо — и не промахнулся.
Клинок Разлучника со скрежетом скользнул по вороненой стали, нащупывая слабое место — щель, трещину, стык между пластинами — что угодно. И когда оно, наконец, нашлось — с сердитым воем ушел под доспех волота по самую рукоять.
Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя — но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.