Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.
Кто-то курил, присев на камни у стены. Кто-то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса — обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней — но шел.
Начинало светать.
— Ну и ночка. — Аскольд вытер пот со лба рукавом. — Сейчас бы медовухи…
— Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! — Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И, улыбнувшись, добавил: — Однако препятствовать не буду.
Дверь скрипнула. Тоскливо, протяжно — петлям уже не помогали ни смазка, ни защитные чары. С каждым днем магия Тайги становилась все сильнее, и здесь, в сотне с лишним километров от Пограничья, это ощущалось особенно — сам воздух пах иначе. Небо и лес вокруг застыли, будто перед грозой — только гроза никак не могла разразиться и висела над верхушками деревьев тяжелой немой угрозой, от которой закладывало уши и ныли остатки зубов.
Все изменилось — снова — и теперь даже самые простые механизмы отказывались работать и хрустели, как дряхлые суставы.
А уж об этом старик знал не понаслышке. Когда-то могучее тело, верой и правдой прослужившее ему полтора с лишним века, обветшало и истаскалось. Не постепенно, а вдруг, словно просто закончились отведенные природой и магией силы. Колени опухли, в спине что-то щелкало при каждом шаге, а левая рука почти перестала слушаться и висела вдоль тела неподвижной плетью.
Старик не жаловался — знал, что однажды придется расплачиваться за все подарки Тайги. И смерть его не страшила. Когда доживаешь на свете уже второй положенный человеку срок, страх умереть становится чем-то давно забытым. И куда сильнее усталое сердце тревожилось не за себя, а за остальных.
Ведь Тайга не станет разбирваться, кто сколько задолжал.
Старик вздохнул и неторопливо застучал клюкой по мосту, ведущему от двух огромных сосен к третьей. Доски под ногами были крепкими — несколько лет назад он сам выбирал каждую и оплетал защитными чарами. Но веревочные борта заиндевели и поскрипывали на ветру, и вся конструкция чуть покачивалась, будто уговаривая не спешить.
Не пройдя и половины пути, старик остановился. Оперся на клюку и осторожно склонился над затянутой туманом пропастью.
Там, в сотне с лишним метров внизу, у корней деревьев, что-то шевелилось. Загон для змиуланов — частокол, обмотанный по верху ржавыми цепями, — уже едва удерживал тварей. Самый крупный — бурый, с гребнем вдоль хребта, рычал на остальных, мотая тяжелой головой. А потом вдруг ударил по бревнам сначала хвостом, потом грудью — и те не выдержали и расступились. Между соснами эхом прокатился победный рев, и через несколько мгновений ящер рванул прочь, с хрустом ломая молодые деревца.