И тут же поплатились.
Я перебросил клинок в левую руку, нащупал гашетку, и картечница затрещала, выплевывая гильзы. Трое или четверо упали сразу, остальные бросились в стороны — но уйти не успели. Чары Святогора заботливо подсветили силуэты, превращая их в бегущие мишени. Магия видела даже тех, кто прятался за заборами и сараями — не хуже тепловизора, до которого местным технологиям оставалось еще полвека. Алые контуры метались среди построек, и каждый раз, когда один из них замирал на мгновение, я давил на гашетку.
Несколько секунд — и улица опустела. Кто-то лежал на снегу, кто-то успел убраться, и лишь дымок от последней очереди таял в морозном воздухе. Здесь сражаться было уже не с кем — только вдалеке, над темными крышами домов в центре Елизаветино, возвышался детинец. И на его башне, подсвеченной отблесками то ли прожектора, то ли пожара, трепыхалось знамя — уже не зубовское. Его сиятельство Федор Борисович явно не стеснялся заявить, кто тут на самом деле хозяин: сине-желтое полотнище сменилось на продольное двухцветное, с той самой птичьей лапой.
И отсюда почему-то казалось, что годуновская курица держит свою саблю уже не так уверенно, как раньше.
Но туда еще предстояло добраться. А пока — разве что слегка подсветить будущую цель.
Пушка из пасти Пальцекрыла взвыла, набирая мощность. Жив-камень в груди Святогора отозвался глухим гулом, и я почувствовал, как энергия хлынула по металлическому плечу. Первый заряд ушел чуть выше — немудрено с такого расстояния — зато второй угодил прямиком в башенку, и верхушка кладки с грохотом разлетелась каменными брызгами. Знамя с птичьей лапой покосилось, повиснув на обломке древка, полыхнуло и в детинце вдруг стало куда светлее, чем полагается в такую ночь.
Если его сиятельство Федор Борисович и спал до этого — сейчас точно проснулся.
Мы шли на помощь Друцким, и там, где из окон гремели штуцера годуновских гридней, крыши тут же вспыхивали. Мокрая от снега дранка занималась плохо, и огонь только гулял по ней сверху, не решаясь взяться за стропила, но дыма хватало, и в его пелене мелькали тени: свои и чужие, живые — и уже нет.
Откуда-то слева раздался рык — низкий, утробный, от которого даже у меня по коже пробежали мурашки. Вулкан мелькнул оранжевой искрой между домами, кто-то закричал — но крик тут же оборвался хрипом. Выстрел, второй — пуля высекла из шкуры огневолка сноп искр, будто ударила в наковальню, но тот даже не сбился с шага. Только засиял еще ярче, рванул прочь — и забор позади него вдруг вспыхнул, как промасленная ветошь.