В ответ мне не раздалось ни криков, ни возгласов. Вместо людей говорило оружие — три сотни рук поднялись вверх, и в лунном свете грозно заблестели мечи, секиры, топоры и штыки на штуцерах.
Этого было достаточно. Я развернулся — и Святогор, взвыв моторами под броней, устремился вперед.
Туда, где в прогалине среди сосен уже виднелись крыши Елизаветино.
Забор я даже не заметил — только хрустнуло под огромным металлическим сапогом, и Святогор уже шагал через чей-то двор, размазывая в кашу подтаявший снег. По левую руку гулко лязгал Тринадцатый, подсвеченный лунным серебром. Все еще косолапо, но на удивление бодро — чуть ли не быстрее меня. Похоже, Сокол все-таки нашел с машиной общий язык.
Справа двигался Руевит. Гигантская фигура мелькнула на фоне темного неба — угловатая, плечистая, с крохотной человеческой головой. Горчаков, как и прежде, решил обойтись без шлема. То ли доверял своим немолодым глазам больше, чем чарам, то ли Воскресенский с Катей так и не сумели восстановить магию.
Впрочем, я не переживал: отсутствие части брони Руевит с лихвой компенсировал щитом — огромным, сделанным из крыши разбитого внедорожника. Выглядела конструкция уродливо, но работу свою должна была выполнить, особенно после того, как я наспех наклепал на деталь еще три слоя железа.
Руевит нырнул за дом — и оттуда раздался треск, а за ним встревоженное конское ржание. Похоже, Горчаков решил пройти через сарай напрямик.
Где-то впереди во дворе мелькнула рыжая макушка. Жихарь не вытерпел и увел своих вперед — поскорее занять укрытия, чтобы без надобности не подставляться под выстрелы. Зато Рамиля и Василия с дядей чужие штуцера, похоже, не смущали несколько — они бряцали доспехами за моей спиной и никуда не спешили.
Шума мы наделали изрядно, но пока никто не стрелял. Село будто вымерло — ни огонька в окнах, ни голоса, ни собачьего лая. Только скрип снега под сапогами и размеренный лязг волотов. И я уже даже всерьез начал опасаться, что веду людей прямиком в засаду, когда наткнулся на первое тело.
Плечистый парень в черной теплой куртке с годуновским шевроном лежал на истоптанном снегу, раскинув руки и уставившись в небо остекленевшим взглядом. Рука до сих пор сжимала револьвер — достал, но воспользоваться не успел — а горло было перерезано от уха до уха, чисто и аккуратно, как бритвой. Следов рядом я не увидел — только подмерзшее темное пятно крови вокруг головы.
Второй гридень валялся ничком шагах в двадцати, у чьей-то калитки — этот даже не потянулся за оружием. Третий нашелся дальше по улице, прислоненный к забору так аккуратно, что издалека можно его было принять за уснувшего на посту часового.