Волот Горчакова выглядел уже не таким жалким, как в прошлый раз: новые нагрудные пластины, которые я выковал из кресбулата, поблескивали тусклым серебром на фоне старого железа, а левый наплечник встал на место, как влитой. Правда, всю остальную броню собрали буквально из чего попало: чуть ли не половина доспехов Руевита не так давно была самыми обычными кусками металла, наспех соединенными швами сварки и местами проеденными ржавчиной чуть ли не насквозь. Покрытые темными подтеками сочленения поскрипывали, зато теперь хотя бы работали — четко, без заминки.
Машина ожила, и даже орнамент на поясе — черепа, вплетенные в грубую вязь — грозно поблескивали, будто напоминая случайному зрителю, что перед ним. Древний мастер, создавший волота, не оставил сомнений в том, для чего он предназначен: никакой позолоты, никаких украшений — только смерть.
Я остановился и какое-то время просто смотрел. Когда я видел Руевита в последний раз, он стоял в сарае мертвым железным скелетом — ржавым, изуродованным, с потухшими чарами, которые едва отзывались на прикосновение Дара. Сейчас волот снова шагал. Земля дрожала у него под ногами, и в каждом движении, даже неуклюжем и осторожном, чувствовалась сила, от которой по спине пробегал холодок.
Недобрая сила — как и все, что было связано с именем давно забытого бога войны, которому даже варяги предпочитали не обращаться без крайней надобности.
Чары я почувствовал еще до того, как подошел ближе. Воскресенский подлатал их на совесть, и жив-камень Белозерского мягко пульсировал в груди Руевита, разгоняя энергию по металлическим жилам.
— Доброго дня, Ольгерд Святославович. — Я погасил огонь в руке. — Я думал спросить, как вы поладили с машиной, но, похоже, это уже незачем.
Волот принял хозяина, подчинившись наследнику древних князей, для которых его когда-то и создали. Да разве и могло быть иначе? Это двое полноценно познакомились не так уж давно, но уже казались продолжением друг друга. Почти одним целым.
Из одного материала. Таких людей, как Горчаков, наверняка тоже ковали из стали.
Руевит был куда крупнее Святогора — и казался бы еще выше, если бы хозяин надел шлем. Но старик предпочел обойтись без него, и его голова — седые космы и борода с раздвоенной косицей — казалась крохотной на фоне гигантского металлического тела. Волот двигался медленно, пробуя то одну руку, то другую, и каждое движение сопровождалось скрежетом и лязгом. Но подчинялся — я видел это по тому, как плавно разворачивались плечи и как уверенно огромные ноги находили опору на мерзлой земле.