Названная Ореховым изба стояла на самой окраине Гатчины, со стороны Елизаветино. Не рядом с дорогой, конечно же — чуть в стороне, прямо напротив одной из просек, уходящих в лес. И выбрали ее наверняка не просто так. Случись что, уходить через снежную целину и бурелом, конечно, нелегко, но даже это все же лучше, чем попасться местным гридням или выскочить через укрепления и угодить под прицел картечницы. Кто бы ни притащил сюда годуновских, дело он свое знал. Да и саму Гатчину, похоже, тоже.
Внедорожник мы оставили за пару улиц — в эту часть села машины ездили не часто, и шум мотора наверняка привлек бы слишком много внимания. Так что последние полторы сотни метров пришлось идти пешком. Осторожно, вдоль заборов. Не прячась — но и не без лишнего шума.
— Вот там они, ваше сиятельство. — Орехов вытянул руку вперед. — А я, с вашего позволения, тут подожду. Мало ли чего…
Выглядела изба как десятки других: подтаявшие сугробы у стен, тропинка к крыльцу, дым из трубы. Ничего подозрительного — разве что следов у двери было многовато для одной семьи, и все свежие, за последние день-два.
— Давай-ка на задний двор. — Я легонько хлопнул Аскольда по плечу. — Чтобы ни одна зараза к лесу не проскочила.
Аскольд кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к забору и перемахнул в заваленный снегом огород. Легко, одним движением, будто зимний бушлат, штуцер и клинок на боку ничего не весили.
Я дождался, пока он исчезнет за углом сарая, мысленно отсчитал полминуты и направился к крыльцу. Сокол махнул рукой, и следом за нами осторожно двинулись гридни. Всего двое — больше мы брать не стали.
Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло табаком и водкой — густо, застоявшимся духом, которым пропитываются стены, когда люди не выходят из дома неделю. Парень с красной мятой рожей, сидевший на лавке у стены, вскинулся при виде нас.
— Мать… — выдохнул он, вытыращившись. — Да откуда ж ты тут?..
Его рука запоздало метнулась за к ножу на поясе, но я оказался быстрее. Подскочил и врезал кулаком в челюсть — не слишком изящно, зато с такой силой, что парень отлетел к стене и сполз по ней на пол, опрокинув ведро с водой.
Грохот был такой, что его наверняка услышали и в избе, и на улице.
— Ну, вот тебе и секретная операция, — вздохнул я. И, выбив сапогом дверь, ведущую из сеней в комнату, уже во весь голос заорал: — Всем лежать! Мордой в пол — или спалю!
В избе было накурено так, что глаза защипало. На столе — карты, бутылки, кружки, объедки хлеба с салом. Гости из Елизаветино устроили здесь шалман и, похоже, не слишком-то спешили трудиться на благо князя Годунова. И пили явно с утра — поэтому и вскочили все пятеро чуть запоздало и неуклюже, опрокидывая стулья.