— Это что, пушка? — Я чуть замедлил шаг, прищуриваясь. — Вот там стоит?..
— Орудие, ваше сиятельство. — Сокол произнес это ровным голосом, как будто речь шла о ведре с картошкой. — Трехдюймовое.
— Ты где его раздобыл?
— Где раздобыл — там уж нет, ваше сиятельство. — Сокол осторожно покосился на меня — и только потом позволил себе улыбнуться. — Но, смею вас заверить — все вполне законно… Почти.
Я усмехнулся, покачал головой, но расспрашивать не стал. Соколу было не занимать и отваги, и даже наглости, но и ума тоже хватало. И если уж он нашел способ добыть для Гатчины орудие, не привлекая лишнего внимания, значит, оно того стоило. Особенно когда это самое орудие уже стояло нацеленным на дорогу, по которой мог в любой день двинуться Годунов.
— Хорошо. — Я развернулся к Соколу. — На днях пришлю тебе поручика Рахметова с отделением. Пятнадцать человек — они как раз с Подковы переводятся. Парень толковый. Поможет и службу нести, и в бою — если придется.
Сокол ответил не сразу. Явно хотел поинтересоваться, чего ради государевым людям рисковать головами и сражаться с воинством столичного князя — но не стал. Посмотрел на укрепления, на дорогу за ними — и негромко спросил:
— Значит, будет?..
— Еще как будет. Скоро такая дрянь начнется, Сокол, что мы упырей в Орешке еще добрым словом вспомним.
Мы прошли дальше вдоль линии, мимо дозорных. Которые, завидев меня, тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отчаянно делая вид, что не курили полминуты назад. Без толку — махоркой пахло на всю Гатчину. Сокол бросил на гридней суровый взгляд, но ничего не сказал — видимо, отложил выговор до момента, когда я уеду восвояси.
— А это кого сюда черт принес? — Он прикрыл глаза ладонью от солнца. — Степан Матвеич… И чего ему надо? Обычно местных на укрепления ни рублем, ни самогоном не заманишь.
Я прищурился. Со стороны села к нам и правда двигалась приземистая, почти квадратная фигура в полушубке из овчины — гатчинский староста. Он явно спешил — шагал широко, так, что ноги разъезжались на талом снегу, и шапку уже стащил и зажал в кулаке, будто боялся, что мы развернемся и уйдем, не дослушав.
— Доброго дня, ваше сиятельство! — Орехов остановился и перевел дух. — Матерь в помощь!
— И тебе доброго, Степан. — Я кивнул. — Чего пожаловал?
— Да тут такое дело… У нас в селе уж с неделю разговоры ходят, что скоро его сиятельство Константин Николаевич вернется.
Орехов огляделся по сторонам, потом снова уставился на меня. С таким видом, будто готовился если не к казни, то к чему-то очень на нее похожему. Молчал чуть ли полминуты, пыхтел, явно пытаясь подобрать слова поаккуратнее. Но так и не подобрал — и, втянув голову в плечи, выпалил, как есть.