— А как по мне — пусть лучше бы и дальше морозило. — Сокол поднял ворот шинели и поежился, хотя ветер едва шевелил ветки березы, растущей у дороги. — Рано еще для тепла, ваше сиятельство. Не нравится оно мне. Неправильно как-то.
И ведь действительно — неправильно. Еще недавно все было как обычно: зима морозила Орешек, деревни и села на всю катушку — с января почти без перерыва. Держалась крепко, будто вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Без единого намека на смену погоды — а потом вдруг солнце начало шпарить, как сковородка.
Весна — или ее авангард — ударила с юга, и за каких-то три-четыре дня тепло дошло до самой Тайги. Снег осел, почернел по краям дорог, а с крыш потекли ручьи, от которых по стенам домов ползли темные пятна. Которые поначалу за ночь еще застывали инеем, но потом вовсе исчезли, высохнув.
Даже воздух изменился — из по-зимнему колючего стал тяжелым и влажным, и пах теперь не морозом, а мокрой землей, хвоей и прелыми осенними листьями, которые
то тут, то там торчали из сугробов.
Середина февраля. Для Пограничья — слишком уж рано.
И дело даже не в погоде. Мороз отступил — и я чувствовал, что вместе с холодами заканчивается и затишье. Будто зима каким-то образом держала не только снег, но и людскую злобу — а теперь отпустила. Что-то назревало. Я пока не мог понять — что именно, однако ощущение было знакомым. Прямо как перед утром, когда старший Зубов пожаловал под стены крепости Боровика. Или перед нашествием упырей на Орешек. Или…
В общем — ничего нового.
— Неправильно, — Я засунул руки в карманы пальто. — Скоро вообще много чего неправильного будет. Так что готовься.
— Готовимся, ваше сиятельство. Уж как умеем.
— А как с разведкой? Бродит кто чужой?
— Всякое бывает. — Сокол пожал плечами. — Но если кого и поймаем, ваше сиятельство — он уж никому не расскажет.
Вот так, коротко, ясно. Я мог только догадываться, сколько раз уже местные гридни находили в лесу или полях вокруг Гатчины следы чужаков, но не сомневался, что близко годуновских и зубовских не подпустят. А своих разведчиков Сокол наверняка гонял чуть ли не до самого Елизаветино.
Мы шагали вдоль западных укреплений, по дороге на запад — самое опасное направление. Именно оттуда на нас смотрел Годунов со своими бойцами, орудиями и тем огромным ящиком, содержимое которого я до сих пор не сумел разглядеть даже через алтарь.
Аскольд шел чуть позади. Молча — то ли из уважения к особому положению Сокола, то ли оттого, что сказать ему пока было нечего.
Позиции оборудовали на совесть. Окопались так, что впору было держать не село, а хоть целый город: укрепления в полный рост, перекрытые сверху бревнами и землей, а за ними — картечница на деревянном лафете с мешками по бокам. Чуть дальше, за поворотом, среди тех же мешков и ящиков со снарядами поблескивал ствол. Короткий, толстый — и явно не самодельный.