Самоотверженно.
Стремительно.
С разбега.
Мысль была… пугающе приятной.
Вот так его ещё никто не спасал. И, если быть честным, кажется, его вообще никогда ни от чего не спасали.
— Теперь вы понимаете, — продолжала она уже тише, — почему я была вынуждена действовать так… решительно. И почему я не позволяю вам встать. Если хотите подняться — сначала плотно-плотно закройте глаза.
Не то, чтобы он очень уж хотел подняться. Его всё устраивало. Несмотря на всю нелепость ситуации, он откровенно ею наслаждался.
Но приличия всё же требовали действий.
— Вы готовы? — спросил он.
— Да.
Он отбросил ткань.
Первым делом Эйден удовлетворил любопытство, изучив, что же Эвелина приняла за зеркало Рангвальда. Что-то в этом роде он и подозревал.
Эйден поднялся, одновременно помогая подняться ей, поддерживая за руку. Её глаза были зажмурены. Искренне. Отчаянно.
Он снова едва не рассмеялся.
— Всё, — сказал он, поднимая ткань с пола. — Можете открыть глаза.
Разумеется, Эвелина решила, что он сказал это потому, что уже снова прикрыл зеркало. И послушно выполнила указание.
В ту же секунду она застыла.
Эйден не сводил с неё взгляда.
О, да. Ради этого стоило промолчать. Стоило не предупреждать.
Перед ней была не отражающая поверхность, не мистический артефакт, а всего лишь картина.
Эйден помнил, откуда она. Местный художник — искренне убеждённый в своём гении — однажды торжественно преподнёс её деду. Она удостоилась чести висеть в гостиной. Но дольше пары месяцев дед не выдержал этого “эстетического удовольствия” и сам отнёс её — сюда, во флигель.
На полотне был изображён парусник в бушующем море. С парусами, выгнутыми почему-то строго в сторону, противоположную направлению ветра. Причём с таким упрямством, будто судно бросало вызов не только стихии, но и законам природы. А над волнами парила чайка. Существо явно трагической судьбы: с лапами подозрительно крупными, как у болотной птицы, и крыльями разной длины. Левое заметно превосходило правое.
Эвелина смотрела на полотно, не моргая.
— Это… — выдохнула она. — Это… картина?
Пауза.
— Всего лишь картина?.. Не зеркало?
Её лицо последовательно отразило целую гамму чувств: недоверие, потрясение, попытку осмысления… и, наконец, осознание…
А потом она рассмеялась.
Сначала тихо, почти неуверенно. Затем громче. А потом уже совершенно безудержно.
Её смех был таким заразительным, что Эйден, устав сдерживаться, тоже рассмеялся.
— Я… — сквозь смех выговорила Эвелина, — я пыталась спасти вас… от этой картины?
— Зато как! — не удержался он. — Да вы просто превратились в ураган, безудержный порыв ветра, когда неслись на меня. И потом, созерцание такого произведения и правда может нанести вред. Как минимум — эстетический.