Сколько времени потребуется им, чтобы обернуться до города и обратно из этой практически деревенской глубинки?
— Не успеют, — кивнул Ортанс в такт его мыслям.
— Вот что, Джон, — глаза мистера Мирта налились холодной решимостью. — Разгони людей. Я знаю, что делать.
Ортанс, посмотрев ему в глаза, решил не спорить. И никому не посоветовал бы вставать между человеком с таким взглядом и его решимостью спасти то, что ему дорого.
Кивнув снова, Ортанс отправился к дороге и громко закричал:
— Расходитесь, расходитесь, здесь нет ничего интересного!
Увидев, что он затеял, Юй Цзиянь немедленно подхватил:
— Расходитесь, ничего страшного, сейчас приедет пожарная карета и все потушит!
Они вдвоем теснили ворчащих фермеров, каждый из которых с удовольствием бы понаблюдал крушение самонадеянной затеи мистера Мирта (не из личной ненависти к нему или его дирижаблю, а скорее из привычного для них состояния «если у нас нет, так и у вас не будет». Люди, не способные сами что-то создать, чаще всего первыми радуются разрушениям). Но Ортанс и Цзиянь успешно отвлекли их внимание на себя, а мистеру Мирту только того и надо было.
Встав перед ангаром, он взглянул на огонь, грозящий уничтожить его мечту. Громко выдохнув какое-то проклятие на гэльском, Габриэль опустился на колени прямо на землю, не думая о том, что его светлые штаны постигнет печальная участь — сейчас он в последнюю очередь думал о том, как выглядит со стороны.
Его тонкие пальцы погрузились в землю.
Волосы выбились из ленты и рассыпались по плечам каштановыми волнами.
Он прикрыл глаза и принялся напевно повторять:
— Thig a-nuas thugam, a dhaoine an uisge, thig a-nuas thugam ann an sruth leantainneach, nigh air falbh mo phian agus mo theine, nigh air falbh ana-ceartas agus fearg dhaoine, na fàg orm ach an t-sìth uisge… [11] .
То был древний язык, речь фаэ — все королевские дети, конечно же, учили его, и Габриэль с ними заодно, но сейчас, казалось, слова всплывают не из памяти, а из самой глубины души. Это было мольбой, заклинанием, колдовством — люди наверняка придумали бы множество слов, чтобы дать описание явлению, познать которое были не в состоянии. Но самому Габриэлю ничего познавать не нужно было.
И слов — кроме тех, что вновь и вновь срывались с его губ, — тоже не было нужно.
Все последние годы он стремился отдалиться от своего естества фаэ, смешаться со смертными, жить по законам их мира, в котором не было места магии.
Он и без всякой магии творил вещи, недоступные большинству.
Но сейчас, при виде решительной попытки уничтожить его детище, его репутацию, его жизнь, он ощутил холодную злость, режущую как сталь.