Налобный фонарь, с легкостью освещавший комнату, для ванной оказался избыточным – зеркало возвращало луч утроенным, с силой бросало его в лицо, швыряло, словно резиновый мячик, от стенки к стенке. На бирюзовой потрескавшейся плитке доживали свой век наклейки с футболистами, которые Игги обменял на дедушкин кортик и получил дважды: сначала за кортик, а потом за изуродованные стены. Горячей воды не оказалось, а от холодной давно ныли пальцы, но всякое страдание теперь казалось Игги недостаточным, несоразмерным.
Мама гремела на кухне бесконечными склянками и одним своим существованием давала право отойти от руля, прекратить справляться, тянуть. Право, которое он тут оставил ненароком, сбежав, а оно его дождалось. Есть не хотелось – не хотелось вообще ничего: ни осмыслять, ни давать имена противоречивым отсверкам, вспыхивающим то и дело внутри.
Припасенные мамой свечи оказались тонкими, церковными, и света от них было не больше, чем от спички, но его хватало, чтобы высветить белую парадную скатерть, румяную курочку под майонезом, пюре, салат столичный, оливье, морковку по-корейски и – гвоздь программы – медовик.
– Мам, ну куда столько?
– Кушай, Игоша. Ты когда последний раз домашнее ел? – Ответа не требовалось, вопрос был никчемной фигурой речи. – То-то и оно.
На маминых щеках пламя танцевало маслянистыми бликами, вспыхивало в глазах, в каждом поочередно, и тут же отступало. «Лишь бы только не плакала», – подумал Игги. «Конечно, ты уже чужих матерей наутешался, на свою сил не осталось», – подначивал гнусавый голос внутреннего цензора. Есть по-прежнему не хотелось, но отказа не предполагалось, и Игги усиленно жевал, запивал чаем, динамично сглатывал.
– Долго же тебя там продержали эти гады, да? Мы уже не знали, что и думать. Не ехать же на выручку.
– Какие гады, мам?
– Ну чекисты эти.
– Какие еще чекисты?
– Закордонные, какие.
Игги закашлялся, едкая обида за этих самых ненавистных иностранных чекистов, явившихся едва ли не единственной светлой полосой всей дороги домой, подкатила к миндалинам. Он отложил вилку, шумно, раздраженно, думая возмутиться, но тут же одернул сам себя. «И что ты скажешь ей? Расскажи давай, как на чужих поминках загулял, не стесняйся, покрасочней, можно в деталях», – тот же гнусавый голос, от которого не было вестей едва ли не с украденного самосвала, с возвращением Игги на родину вдруг заявил на него такие права, что сам адвокат дьявола не взялся бы их оспаривать.
– Никто меня не держал. Ты бы, кстати, тоже могла…
Мягко не получилось, а продолжать в этом духе он не хотел. Странно, за это время позабылись не только покосившиеся подъездные ступени, но и расстановка сил, верный набор тональностей. Игги будто разучился говорить на родном языке на сотую долю процента, но именно она позволяла вертко лавировать между острыми углами. Хотя с Яной или Славиком этот каверзный дефект не давал знать о себе вовсе, а тут так не вовремя вылез.