– Ничего не горело, да?
– Да. Не горело – и точка.
Это не было сном в чистом виде. Забытье, беспамятство, побег – продлите синонимический ряд до бесконечности и высчитайте среднее арифметическое. Где-то на шве, ненадежно соединяющем утро и день, Игги очнулся, вскочил с дивана, будто напрочь не признал его своим, прокрался в туалет, благо путь до него был свободен, потом до ванной, так же, на цыпочках, как вор. И только погрузив лицо в сложенные лодочкой ладони, полные воды, смирился с необходимостью поверхностно посчитаться с реальностью. Вода была по-прежнему ледяной, но при свете дня она обзавелась еще одной отталкивающей характеристикой – цветом. Подобную воду и Игги, и его нерадивый автор, и даже неутомимый наш читатель, переваливший, возможно, сквозь муки, а может, и весьма незаметно для себя за середину этой истории, в последний раз видели на уроке рисования, в том самом стаканчике для мытья кисточек, в котором, казалось, вот-вот заведется своя уникальная жизнь.
Игги выругался, отнял руки от воды, поднял над головой, словно хирург в ожидании услужливой медсестры, существующей только затем, чтобы оказывать посильную помощь с халатом, но именно в этот момент струя из крана очистилась совершенно магическим образом. Игги впервые за последние несколько дней посмотрел в зеркало. Оттуда, из зеркала, на него смотрели в ответ, в упор. Какой-то вытащенный из-под завала взъерошенный серолицый шахтер или датский чумазый трубочист времен Андерсена – кто-то чужой. И «Невская палитра», осевшая пятнами на фаянсе, была – теперь он это понимал вполне трезво – его, а не водопроводной проблемой. Угольная пыль – посверкивающее под лампой крошево – была повсюду: в волосах благородной, черненое серебро, проседью, на лице, на шее. Даже на свежевыстиранной футболке – узором поземки на не до конца промерзшей земле. Игги выругался еще раз, тихо, чтобы не заявить своего бодрствования, и полез в душ.
Невидимое в темноте, ускользнувшее от досужего фонарного луча ночью, предстало перед ним во всей красе днем, тем более что электричество вернулось как ни в чем не бывало. В старенькую, пористую от времени ванну угольная крошка впиталась равномерно и сама собой создала совершенно новый цвет, что-то между мокрым асфальтом и крысиной спинкой. С плиткой подобное провернуть не удалось, и неведомая субстанция отпечаталась на ней художественными разводами, мракобесными подтеками. Шторка, идиотская шторка с резвящимися дельфинами пережила нашествие серого максимально стойко из возможного: с нижнего края и до высоты душевого крепления, там, где вода окатывала ее всякий раз, когда крана касалась человеческая рука, она сохранила свой прежний морской оттенок и видоизменилась только выше, но так неочевидно, что этими изменениями вполне было можно пренебречь. Игги потянулся за мылом, но все мы знаем трагическое свойство мыла впитывать в себя всё скверное и отвратительное, которым люди умело пользовались последние несколько столетий. Мыло было черным, как вакса или смола. Оно было черным тем глубоким черным цветом, сравнения к которому можно было придумывать на манер игры в города – почти бесконечно, насколько хватит смекалки.