Под ледяной водой, брызжущей из-под крана с кровожадным задором, заболело всё, что удавалось не замечать в пути, – почти зеркальные мозоли на ступнях, от мизинца до среднего пальца, ссадина неизвестного происхождения на правом плече, отбитые чемоданом голени. Боль давала призрачную отсрочку, возможность не анализировать лишние пару минут, но что такое эти минуты для человека, обнаружившего свой единственный дом в таком виде, будто за его отсутствие в коридоре сообразили углехранилище. Пустяки, шелуха. Игги даже не думал затевать с собой игру в версии, ответ был во всех смыслах на поверхности – это была гарь. Всамделишная въедливая гарь, сопутствующая всякому крупному пожару, любому остывшему пепелищу.
Полотенца пришлось отринуть по понятным причинам, футболку тоже – Игги натянул только шорты, такие же чумазые, как и все вокруг, да и то только затем, чтобы добежать до спальни. За дверью по-прежнему царила тишина, и он изо всех сил надеялся, что дома попросту никого нет и можно будет спрятаться у себя, согреться, успокоиться, подумать, наконец, что делать. Он отворял дверь так медленно, что ни одна петля не осмелилась бы наябедничать, просто не посмела бы его сдать. Сантиметр за сантиметром, бесшумно. Вот в щель уже было видно кусок коридорной стены и мамину любимую дорожку, и даже так, с усеченным углом обзора, характерный налет на них тоже прекрасно было видно. Какие-то сантиметры вбок – и посеревшая ножка пуфика вплыла в кадр, еще сантиметры – мамино парадное платье с воротником вологодского кружева… Какого?
– Игоша! Проснулся? Ты у меня как мышка – шмыг в ванную, шмыг обратно.
Мама стояла прямо за дверью, и в Иггиной голове пролетела вереница позорных диких мыслей о том, что она запросто могла простоять здесь всё время его пребывания в ванной. И в этом, разумеется, было что-то неладное, самую малость нездоровое, к тому же это платье, приберегаемое обычно для действительно стоящих случаев, выпускных и всякого рода линеек, к чему оно здесь?
– Мам, ты чего тут?
– Тебя жду, – она улыбнулась невинной материнской улыбкой, источающей радость в лучшем ее проявлении, и Игги тут же устыдился своих смутных подозрений. – А где ты так поцарапался?
Мама медленно провела по ссадине пальцем, с нажимом, ссадина ответила незамедлительной болью.
– Не знаю, в автобусе, может.
– Надо обработать, Игош.
– Не надо ничего, она уже засохла.
Игги попытался подвинуть ее и освободить себе путь, но мама не была готова сдаться так запросто и от легкого прикосновения даже не шевельнулась. Игги померещилось вновь что-то неладное в ней, незнакомое.