– А плитка тоже дегтярная? И полотенца?
Он схватил со стиральной машины то самое полотенце, которым пренебрег пятью минутами раньше, и затряс им, словно флагом.
– Мам, тут всё гарью провоняло. Этого ты тоже не чувствуешь?
– Ничего я не чувствую, – мама выхватила у него полотенце. – И ты тоже не чувствуешь.
– Мам… – очередное обращение, туго завернутое в стон. – Ты сейчас серьезно?
– Абсолютно. И я тебя очень прошу прислушаться ко мне и отказаться от этого несвоевременного эпатажа.
Они постояли в тишине еще сколько-то, минуты две по ощущениям, но на деле едва ли. Уникальные качества субъективного времени – там, в Буржундии, каждый день тянулся чуть меньше вечности, а полгода пролетели пулей. Дуэль взглядов Игги проиграл безоговорочно, и всё, что оставалось ему, – блуждать рассеянным взглядом по нехитрым предметам интерьера. Он смотрел на комод, а оттуда на него с нескрываемым превосходством смотрела угольная крошка. И со стен смотрела она же, бесстыже поблескивая. И даже в узорах вологодского кружева можно было отыскать изгибы посерее прочих.
– Сынок. – А вот игру в молчанку Игги выиграл, мама не выдержала первой. – Я всё понимаю, у тебя была трудная дорога, трудные полгода, но теперь всё будет хорошо.
«Это вряд ли», – подумал Игги. «Хорошо» уже было, а теперь на его место явилось «странно» и разрослось до такой степени, что сместить его представлялось маловероятным.
– Ты только прекрати, пожалуйста, всю эту ересь нести, которой ты там понаслушался. Я-то ладно, а другие, если услышат, могут и заявление написать. И что мы тогда будем делать?
– Какое заявление?
– На тебя, Игоша.
– За что, например?
– За то, что ты распространяешь панические настроения, например.
– А панические настроения тоже запретили?
– Не ерничай.
– Я просто не знал, что их тоже. Думал, на половине словаря остановятся, а они вон до настроений добрались…
– Знаешь что, – мама начала со всей решительностью, но потом осеклась. – А сходи-ка ты за хлебом? К гостям всё равно свежий покупать надо, а ты проветришься заодно. Не то мы с тобой сейчас лишнего наговорим друг другу.
Игги кивнул. Ему было всё равно, куда идти, лишь бы выйти из этого узкого коридора. Он прошмыгнул в комнату за свежей футболкой и застукал там разносчика акварельной мути во всей красе – копоть была везде, струилась по стене у дивана, рассыпалась на мелкие созвездия на потолке, устилала пододеяльник неожиданно ровным свинцовым слоем, словно не он, а она провела здесь ночь.
«Там всё изменилось с тех пор, как ты уехал, верь только тому, что видишь», – Янин голос пропульсировал в голове так достоверно, со всеми интонациями и обертонами, словно кто-то нажал «плей» и внутренний музыкальный центр послушно запустил заранее заготовленную дорожку. Игги непроизвольно улыбнулся: Яна. Переждать эти окаянные дни – четыре, уже три с половиной, утро ведь давно миновало, встретиться на автовокзале, посмотреть в ее теплые глаза и всё ей рассказать. Обо всем и сразу: про подъезд и маму, про гарь и попытки отмыться, про чертово мыло, про то, как непереносимо одиноко оказалось без нее, как непостижимо пусто. И больше никуда не отпускать – следовать за ней неотступной тенью, бесить, смущать, ставить в тупик. Да что угодно – только бы не терять ее из виду.