Свежих футболок, разумеется, не нашлось – Игги выудил первую попавшуюся из середины кучи, стряхнул с нее пепел и не без брезгливости натянул. В коридоре уже лежала заготовленная на хлеб пятисотка и свернутый в аккуратный шарик пакет – бережливость, навязанная с детства, в Буржундии сошла бы за экологичный подход. Игги как можно тише притворил входную дверь и оказался в том самом подъезде, с которым едва совладал в ночи. Копоть снаружи была настырней, чем в квартире, и обжила стены основательнее, да так, что глазу не удалось выцепить с детства знакомых артефактов. Ни надписи «Гнашик-алкашик», оставленной Вадиком прямо над дверным звонком классе в седьмом, когда ничего крепче пива и синтетического коктейля «Отвертка» им обоим еще не посчастливилось попробовать, ни нарисованного самим Игги пацифика размером с суповую тарелку пролетом ниже, где они подолгу стояли с пацанами, прежде чем разойтись по домам. Всё действительно изменилось. Даже не так – знакомое и важное исчезло, а на его место явилась жадная черная дыра, всасывающая дома с потрохами, целиком. В непрерывной, хоть и петляющей линии на перилах Игги распознал следы собственной ладони, цепляющейся за, как оказалось теперь, ту же черноту, что и вокруг, но положенную на горизонтальную поверхность в три надежных слоя.
На третьем, там, где Игги едва не поперхнулся собственным сердцем от скрипа невидимой двери прошлой ночью, всё осталось по-прежнему, разве что свет накидал фактуры поверх фантазий. Квартира, очевидно, горела и выгорела до скелета, дверь болталась на одной петле, кособокая, никчемная, дерматин оплавился в неузнаваемую паутину, а вот ватная набивка уцелела клоками и свисала, будто сказочный мох. Игги остановился, ведомый сентиментальной потребностью воздать необходимые почести полнокровному горю. Пятьдесят вторая. С одинокой старушкой, жившей здесь, кажется, со дня закладки фундамента, дружила еще Иггина бабушка, обменивалась закрутками, вместе выгуливала стареющего Роньку и обсуждала ничем не отличавшихся друг от друга героев сериалов. Надежда… как ее там? Германовна? Близко, но не то. Генриховна? Точно, Надежда Генриховна. Та самая старушка, про которую Игги голосил, когда бабушки не стало, почему ее, всеми забытую одиночку, бог никак не прибирает к рукам, хотя смилостивился бы, если бы прибрал, а его бабушку – так за милую душу. Детские размышления о смерти, обреченный на провал поиск закономерностей. И вот теперь персональный номер Надежды Генриховны наконец-таки выпал в небесном лототроне.