– Игоша… – Мама прижималась к нему изо всех сил. – Сыночек мой, вернулся…
В квартире, вопреки ожиданиям, было тоже темно, карающий ослепляющий луч продолжал блуждать по Иггиному лицу и никак не давал ему рассмотреть маму, но в том, что это была она, не оставалось никаких сомнений. От нее пахло знакомым с детства запахом, необъяснимым, маминым, и дома пахло так же, как когда он последний раз был здесь. Едой, книжной пылью, наглаженным бельем, старой проводкой.
– Мам, почему темнота везде?
– Это просто свет отключили, Игош… Мы сейчас свечи зажжем, я как раз у батюшки раздобыла. Возмужал-то как. А я уже и не знала, ждать или нет, но всё не ложилась, ждала…
– А почему свет отключили?
– Профилактика какая-то. Да какая нам разница почему? Нам и так хорошо, правда? Сейчас я тебя накормлю, и еще лучше станет.
Игги попытался-таки осмотреться, контраст между лучом и чернотой вокруг резал глаза так, словно в них песка насыпали.
– Мам, ты светишь мне в глаза.
– Ой, прости, суровый стал какой, не могу! – Мама засмеялась и зажала луч в кулаке. – Он на голову одевается, удобный, Вася с работы утащил.
– А сам-то где? Дрыхнет?
– На дежурстве он, сыночек, скоро вернется. Что же ты стоишь, как неродной? Проходи, мой руки, я твою одежду перестирала, на диване лежит, и маечки, и носочки – сам там выберешь. А я как раз ужин погрею.
Теперь, когда свет бился, точно жук, зажатый в кулаке, Игги пытался привыкнуть к темноте, и глазу кое-как удавалось различить знакомые очертания – комод, пуфик, который он купил с первой зарплаты, потертая дорожка на полу, на которую он однажды имел глупость помочиться, лет в пять, если не раньше. Игги рос удивительно покладистым, поэтому, когда мама наказала ему «пописать на дорожку», он, конечно, подверг это диковинное распоряжение внутренней критике, но виду не подал и… действительно пописал.
– А что за дежурства по ночам? Сервис теперь круглосуточный, что ли?
– Переодевайся, Игош, отоспишься и всё у него завтра сам спросишь.
Мама погладила Игги по колючей щеке и двинулась было на кухню, но тут же передумала и повернулась снова к нему:
– Возьми лучше ты, – она протянула ему фонарик. – А то с непривычки все углы посбиваешь.
Игги добрался до дивана, того самого, на котором Шодерло де Лакло бередил его воображение пуще грядущей катастрофы последние несколько дней перед отъездом, нашел там ровно сложенные стопки футболок, штанов, носков и прочего барахла, зарылся в него носом, втянул прилипчивый запах детского «Мифа», с которым безуспешно боролся с начала пубертата, и заплакал. Остроконечный клинок совести, отточенный неловкостью, жалостью и стыдом, безошибочно прошил его между ребер и медленно провернулся.