– Воздухом.
За дверью его поджидали. Игги знал: стоит только бессильным фарам «Нивы» скрыться за поворотом и оставить его одного – реальность, что сорвавшийся с цепи зверь, кинется на него всей массой, вгрызется в шею, раскрошит податливые ключицы, спустится к ребрам. За дверью поджидали, и неровный металл с детства знакомой подъездной ручки жег руку по локоть, но убрать ее означало лишиться единственной точки прикрепления, пусть сомнительной, но опоры. И он не убирал, медлил, собирался с силами, тонул в гулком биении в районе виска, в тянущей ломоте за грудиной. И так простоял бы еще неведомо сколько, если бы в кустах поодаль не завозилось что-то основательное, но оно завозилось, и вполне понятный инстинкт толкнул его внутрь.
Пахнуло сырой гнилью, так пахнут брошенные дома – медленным, втрое медленнее, чем у одушевленных, разложением. Подъездная мгла была куда гуще уличной, и уж тут, казалось бы, стоило отбросить любое писательское тщеславие, но Игги не мог отказать себе в удовольствии в очередной раз расписаться во всеобъемлющей литературной немощи. Этой тьме не полагалось человеческого голоса, а посему и искусных хитроумных метафор не полагалось тем более. Он протянул руку перед собой и тут же представил, как натыкается на что-то лохматое, дикое, но не коснулся ничего. Та же гнилостная гуща, непроглядная темь. Как быстро память тела уничтожает временные файлы? С какой скоростью подчищает кэш? Он взбегал по этим ступеням день за днем, год за годом, полагал, что они впечатались в него так основательно, что размыть этот навык сможет разве что Альцгеймер, но задача оказалась под силу какому-то невнятному полугоду вдали от дома. В темноте тишина матереет, становится осязаемой, и Игги при всем желании не мог определить, что парализует его явственнее: непроглядность или беззвучность. Всё здесь работало слаженно и против него.
Не отрывать ног от бетона – волочить их вперед в ожидании преграды, чувствовать носком ботинка задетый мелкий мусор, внимать его хрусту, скрипу, звону. Боком до стены, словно разбитый параличом – так медленно, как только можно себе представить, таща за собой чемодан с неподъемным мешком на нем. Ткнуться пятерней в обшарпанную стену и загнать под ноготь чешуйку ссохшейся краски. И не пискнуть – этот мир был отдан той тишине, с коей не стоило тягаться. Игги пытался вспомнить что-то успокаивающее, подумать о своем, спасительном, важном, лишь бы предложить бездельничающим глазам хоть какую-то картинку взамен отнятым тьмой, но мозг подкидывал всё не то. Резное распятие на бирюзовом бархате, Янин беззащитный затылок, цепочка четко очерченных позвонков под его рукой, волшебно прирастающая стопка блинов и мутные кухонные окна, размазанная по ковру кутья и безразмерный лыжеподобный шлепанец, катящийся по ней, как по свежему снегу. Всё не то, не то. Не мог же он за всю предыдущую жизнь нажить меньше, чем за последние сутки. Но полки с ранними воспоминаниями тонули в темени вместе с ним, в то время как эти, Янины, всплывали виртуозно прорисованными подсвеченными слайдами.