– Прекрати. – Он мягко толкнулся под одеялом, потом еще раз и прижался к ней покрепче.
– Ты как?
– Не знаю. Странно как-то.
– Попробуй описать. – Яна привстала и оперлась на локоть, чтобы видеть его глаза, они были абсолютно отцовы, острые, опасные, с яшмовой желтинкой у зрачка.
– Словно бак со злостью спустили, а ничем новым не заполнили.
– И?
– И внутри теперь такая бандура никчемная, места занимает много, а толку ноль.
– Ну так заполни ее чем-то другим.
– Чем? Там же дыра со дна. Всё вытекает.
Яна обняла его и вдруг поймала себя на мысли, что делает это точь-в-точь как мама – пытаясь вдавить в себя, утаить, схоронить.
– Отпусти, нос сломаешь. – Славин голос звучал глухо, будто из-под земли.
– Ничего, лучше я, чем чужие. Родной сестре можно.
– Дышать нечем, отпусти.
– Не ершись. – Яна погладила его по спине и обнаружила под футболкой набухшие разросшиеся мышцы, такие обнаруживаются зачастую у молодых скаковых, стоит коснуться золотистого бока.
Славик замер. Всё замерло. За окном провыла сирена, и где-то в предрассветном небе полыхнуло белым, ослепляющим, ядовитым. Они лежали обнявшись, в тишине, и впервые за всю их жизнь этой тишине больше ничего не угрожало – абсолютно ничего. И им обоим тоже ничего не угрожало, и в этой новой неприкосновенности было в разы страшнее, зябче, чем в прежнем обычае вслушиваться в каждый шорох.
– Тш-ш-ш-ш-ш, – Яна нашептывала в спутанный густой Славин висок. – Тш-ш-ш-ш…
– Что ты делаешь?
– Заполняю твой бездонный бак.
Славик тряхнул головой и улыбнулся. Молодой сонный подпёсок, взъерошенный волчок.
– Хочешь, у меня поспим?
– А чем тебе здесь не любо? – К ней вернулась фирменная ирония, и голос стал знакомым, колким. – Или барчуку мои хоромы жмут?
– Ну жмут слегка, врать не буду.
– Нет, витязь, коли жмут – шуруй к себе. Либо оставайся.
– Ну серьезно, пойдем, а? А то у тебя тут как в бункере – дышать нечем.
– Зато этого бункера не коснулась батина рука. Так что, если есть святое место в мире лжи и фальши, – оно здесь.
– Он тогда на тебя так выбесился, что ты уехала, на психе вон ремонт везде переделал.
– Но не у меня.
– Так у тебя он специально не стал, назло тебе.
– Иногда «назло» оказывается самым настоящим благом. Оставайся. Сюда его дух не проникнет. Но только чур не трепаться. Спать давай.
Славик натянул куцее одеяло, поджал критически не поместившиеся под него ноги и повернулся на бок – на сон опять оставались какие-то жалкие часы, а спать хотелось до тошноты, до одурения.
– Ян, – он позвал ее уже из-под толщи дремотной ряски и сам не узнал собственного голоса. – А ты бак-то мой чем заполнила?