Но давайте вернемся-таки к тому, когда всё началось. Игги, пожалуй, не сказал бы наверняка, какой из месяцев угасающей осени это был, но я позволю себе напомнить ему. Был конец сентября, когда его мама впервые негодующе воскликнула: «Да что же это такое творится-то!» На пыльном экране гуляли рыжие игривые всполохи, где-то на востоке горели леса. Игги сделал пометку в поэтическом блокноте: лесные пожары. Никакого стоящего текста из пожаров не вышло, потому что зарифмовались они разве что с осиным жалом, дамасским кинжалом и неопределенным по всем параметрам, кроме грамматических, глаголом «зажали». В стране лесов, тундры, торфяников и тайги трудно удивить кого-то пожаром. Так что Игги предпочел удивляться устройству коленвала и шруса. Но вскоре леса полыхнули и на юге, а потом, словно по одному незатейливому щелчку пальцев или, точнее, чирку спички, и в центральной полосе. К первым настоящим заморозкам горело уже тут и там по всей стране. В одну из ночей к Иггиному мстительному восторгу загорелось общежитие того самого Литературного. Игги пересмотрел все новостные ролики об этом происшествии в Сети, а потом и съемки очевидцев. Он завороженно наблюдал за тем, как его неслучившиеся однокурсники выбрасывали из окон черные, в подпалинах, матрасы и следом выбрасывались на них сами, будто обезумевшие рыбы на лед. Теперь горели не только леса – комбинаты общественного питания, школы, жилые дома, котельные, ночные клубы, автостанции, парковки, коттеджные поселки – горела вся страна. Горела, как в лихорадочном бреду горит краснушный ребенок. Новости продолжали быть новостями откуда-то «оттуда», они всё еще были чьими-то чужими бедами и катастрофами, но по мере приближения Нового года становилось ясно, что мама была абсолютно права – творилось что-то немыслимое.
Тем не менее родной городок Игги продолжал жить размеренной захолустной жизнью глубокой провинции. Единственным, что дымило здесь, оставался мусорный полигон на южной окраине да маякоподобная бело-красная труба ТЭЦ. Дымили мастера из сервиса, дымили их клиенты, дымили ремонтируемые машины, иногда совсем истощенные, еле живые, иногда новенькие, лакированные. Дымил и сам Игги, пока не пустился в бега.
Есть вещи, о которых совершенно не задумываешься, пока не испытаешь в них острую нужду. Так, например, Игги никогда не думал о диспетчерах скорой или полиции, о врачах и патологоанатомах, о бензовозах и нефтеперерабатывающих заводах. Больше, чем об этом всем, Игги не думал только о пожарных. А вот те, кажется, начинали потихоньку думать о нем. Неизвестно точно когда. Может, в морозном и удивительно сухом, хрустящем ноябре, в котором сгорел центральный универмаг и один из двух ближайших аэропортов, может, в трескучем наэлектризованном декабре, в котором Игги вместе со всей страной обнаружил, что ни один снегопад, даже если это настоящий буран, не в силах затушить прожорливое, неразборчивое пламя. Может, еще раньше, в октябре, который пах сладкой прелостью и кленовым сиропом и в котором Игги впервые услышал среди утренней суматохи официальный бравурный призыв добровольцев. Звали только молодых и физически здоровых мужчин, обещали льготы и какие-то выплаты. Игги не успел еще осмыслить эту информацию и переработать в какую-то внятную реакцию, как мама, решительно выключив звук, уже заявила ему: «Чтобы даже не думал!» Игги и не думал. Героизм не передался ему от самоотверженного отца, летчика-полярника, погибшего аккурат после зачатия первенца. Буквально за месяц до грядущей свадьбы. Игги был благодарен маме за эту легенду – она снимала с него все ожидаемые обязательства по расследованию собственного происхождения, снимала всю ту ненужную мишуру, которую ему пришлось бы поднять в воздух лишь затем, чтобы обнаружить мелкодисперсную пыль и горечь разочарования. Автобус дернулся, вильнул вправо и резко свернул. Игги выглянул в окно, но увидел только знакомое помятое лицо в черном, маслянистом стекле.