Эта страна вызывала в нем то глухое, слепое даже раздражение, которое прежде вызывала разве что тетрадка соседа по парте, старательного, дотошного отличника, выпрошенная с утра для списывания. Образцовая тетрадка. Ни помарки, ни замечания. Ничего. Только стройные ряды стройных решений.
Буржуи были уродливыми мягкими игрушками, которых дарят в тире почти любому не до конца слепому и двурукому. Безмозглые заветренные медведи с голубыми пластмассовыми глазами и гротескными ресницами. «В нас кладут сердце, – думал Игги. – В них – синтепон, бездушную синтетическую вату. Именно синтетическую, не хлопковую даже».
Игги бежал, как серый растрепанный заяц, в эту бездушную аккуратную страну, которую до этого если и видел, то разве что на уроках географии в контурных картах. Может, обводил синим крошащимся карандашом, тем, что с другого конца красный, модным карандашом, который Дядьвася принес с работы одним промозглым октябрьским вечером. Игги бежал сюда, прижав уши, барабаня что есть мочи по мерзлой, с наледью, январской земле, бежал до загнанного сердца, бьющегося в длинных заячьих ушах. И прибежав наконец, он понял, осознал всем испуганным несмелым нутром, что принадлежит своей великой земле и великой ее душе безраздельно. Все эти тусклые монотонные сто восемьдесят четыре дня Игги мечтал оказаться снова в поле за гаражами, на водохранилище у военной базы, да что там – в магазине любимого разливного пива. В ночном ларьке с сигаретами и шоколадками, в дребезжащей лихой маршрутке. Там, где некрасивое принято не замечать, а красивое – видоизменять.
Нескончаемый конвейер пыточных фонарей закончился вместе с беспокойным сном, переливистое небо вылилось в чернильное однотонное пятно, а жирная золотистая луна поднялась так высоко, что Игги надо было как-то неестественно изогнуться, чтобы разглядеть ее. В автобусе, идущем, мать его, домой, все разговаривали. Единственной, кому не повезло с собеседником, оказалась соседка Игги, которая теперь расправилась с увеселительной программой, любезно предоставленной автобусной компанией, и раскатисто, с нечеловечьим рыком захрапела. Тут и там люди делились соображениями: «у нас по телевизору всё время показывают один и тот же кадр, ну, тот, с горящим нефтехранилищем, а изображают, что новое», «если бы горело действительно, весь мир уже тушил бы», «я с матерью вчера говорила, она так хохотала, когда я ей рассказывала, что у нас тут говорят». «Какой-то чертов кошкин дом», – подумал Игги. Тили-тили, тили-тили, тили-тили, тили-бом! Загорелся кошкин дом.