– А у меня же дача была как раз у аэропорта, – страдальческий мужской голос спереди перечислял потери по третьему кругу. – Я как услышал, что горим, – сразу туда. А там уже не подъехать было. Дорожки-то у нас узенькие, кооператив старый, для сотрудников НИИ, рукастых не было, все мозговитые, вот проезд никто и не расширил. Ну по всей центральной улице уже полыхало, жар такой стоял, что в машине дышать нечем было. Странное дело, конечно, чтобы в конце осени леса загорелись.
– А я вообще не понимаю, откуда эти мысли про «загорелись»? Не загорелись, а подожгли.
– Да кто бы их пустил к нам поджигать-то? Тут мусорный мешок у подъезда не оставишь – сразу старух-патруль засечет и давай кудахтать: что ж за свиньи такие, уберите, крысы заведутся. Будто крысы эти из воздуха материализуются, как только где мусор какой-то бесхозный возникает. Так что у нас коллективная ответственность – все за всеми следят. Если б поджигатели и попытались пробраться, их бы с какой-нибудь вышки махом всех и прихлопнули бы.
– А кто сказал, что они оттуда? Наши какие-нибудь. Свидетели какого-то там дня, светлой зари или еще чего. Сектанты, одним словом.
– Я вот вообще не верю, что горело.
– Ну как? А дача?
– Не, ну, может, где-то и горело, в рамках нормы, а у нас раздули, как обычно.
– А если не верите, что горело, зачем тогда уезжали?
– Так я, может, по делам.
– Да конечно! Все мы тут по делам.
Игги не без удивления подумал, что скучал по этим пустым разговорам, по понятной, родной речи. Буржуйский язык издалека звучал как мурлыканье кота Баюна, а на поверку оказался неподъемной массой правил, длящихся до нехватки дыхания гласных и рокочущих, словно соседский «Урал», чередований согласных. Игги пробовал некоторое время совладать с этим до отвращения неаккуратным языком аккуратных людей и сдался. Кое-как он вдолбил в себя пару приветственных фраз, официальную благодарность и пожелание хорошего дня. Но даже вдолбленные и забетонированные, эти фразы умудрялись как-то меняться втихую местами, откидывать лишние слоги и присовокуплять сторонние звуки. Так что всякий, на ком Игги опробовал свои неочевидные лингвистические данные, растерянно улыбался в ответ, переспрашивал и ненавязчиво поправлял. Хорошие люди, правильные люди.
Когда всё началось, точнее, когда заговорили о том, что где-то там что-то началось, Игги толком не помнил. Мама была единственным человеком из всего его неширокого круга, который смотрел новости. Хотя «смотреть» казалось не самым подходящим словом. Мама включала телевизор сразу же, как вставала на работу, еще до душа и обязательных процедур по приведению себя в «человеческий» вид. Телевизор неутомимо вещал, пока мама умывалась и чистила зубы, пока варила пресную, на воде, овсянку, пока жарила яичницу для Игги и Дядьваси. Овсянка была залогом скорейшего похудания, яичница – «необходимым для мужиков протеином». С этой непобедимой плошкой овсянки мама совершала все утренние ритуалы – красилась, завивала волосы, облачалась в подготовленный с вечера костюм. По мере прохождения разнообразных стадий сборов овсянка превращалась из обыкновенной неаппетитной замазки в собеседника и союзника. Телевизор же вещал всё это время и призван был подкидывать маме поводы для восторга, гнева и негодования. Дядьвася, появившейся в их одинокой жизни, когда Игги исполнилось лет тринадцать, выходил к завтраку в одном и том же засаленном комбинезоне автослесаря. Игги тоже предстояло теперь каждое утро залезать в этот негнущийся кусок материи, но он откладывал категорически неприятный момент до самого выхода из дома. Комбез ему жал – не физически, вполне себе метафизически. Игги тогда еще всерьез мыслил себя существом высшего порядка, и всё земное, к чему, безусловно, относилась работа механика в автоцентре, ему претило. Игги был поэтом. Наверное, про такое эффектнее было бы сказать циничное «мнил», но оставим эффектные выпады для второй части нашего рассказа. Игги был поэтом, что не помешало ему с треском провалить поступление в Литературный институт. Мама поплакала в ванной про грядущую армию, громко обсудила с тетей Светой масштаб апокалипсиса, еще раз поплакала, уже прилюдно, и Игги сдался на волю материнского чуткого сердца. Чуткое сердце, в свою очередь, здраво рассудило, что терять год в бесцельных литературных страданиях – дело пропащее, и приказало чуть менее чуткому мозгу отказать лоботрясу в содержании. Так Игги незаметно для себя оказался в тупике, единственным выходом из которого стала работа. Тут уже на сцену, под неумолимый луч софитов, вышел Дядьвася, и судьба литературного трутня (и это самое лестное наименование из всех, что Игги только мог себе позволить) была решена. Автоцентр нуждался в толковых руках, коими Игги едва ли обладал, но многолетний, ничем не запятнанный стаж Дядьваси выступил таким неоспоримым гарантом, что все негодующие предпочли сдаться.