Торчок полез рыться в машине, а командир негромко сказал:
— Там за строеньицем кадка с водой, вполне чистой. Приведешь себя в порядок, шмотье поменяешь. Насекомые — дело обычное, еще нахватаемся, но лучше это дело отложить. Тебе бритву и фонарик дать?
— Не надо. Я гигиену соблюдаю, с лобком и вообще. Но из формы их, гадов, разве выведешь, — тяжело вздохнул Тимофей.
— Это-то понятно. Но мыла у нас хватает, не жалей. И свежую форму натягивай. Потом сержанта на охране сменишь.
Бочек оказалось две. Боец Лавренко ни в чем себе не отказывал: дважды вымыл голову, поскоблился без спешки. В ночной темноте было посвежее, но все равно сплошное теплое лето. Тимофей неспешно натянул ситцевые спортивные трусы, синюю майку — прям себе не веришь, как давно городского не носил. Гимнастерка и шаровары оказались не новыми, но очень хорошими: ни прорех, ни следов от ранений бывших хозяев. Пахли какой-то хорошей дезинфекцией.
Тимофей перевесил награды и гвардейский значок, запихнул послужившие плацдарменные лохмотья подальше за бочку и затянулся тяжелым ремнем со снаряжением. Во, как заново родился! Но надо совесть иметь и сержанта менять.
Торчок сидел на бревне в тени у машины. С переднего сиденья доносилось ровное посапывание шофера.
— А старший лейтенант где? — шепотом спросил Тимофей.
— До штаба танкистов пошел. Уточняться с обстановкой. Как оно? Сидит новая мундира?
— А чего ж ей не сидеть? Спасибо!
— Длинновата малость, — отметил сержант. — На старую сытую гвардию кроили, а ты современный, мелковатый.
— Подгоню, как время будет. Вы идите спать, Павло Захарович, я заступлю.
— Отож, тоже дело. — Сержант зевнул. — Укладусь. Чую, завтра навертимся до пупа и выше.
Торчок, что-то ворча, устраивался в кузове среди багажа. Тимофей, без спешки подкатывая рукава гимнастерки, прошелся вокруг объекта охраны. Задворки заброшенного двора никто пока не беспокоил, но в центре села продолжалась бурная жизнь: чем-то бухали по металлу, ругались, потом принялись заводить непослушный двигатель. А по дороге все шли и шли машины, повозки, снова машины…
Прогуливаясь около затихшего «доджа», Тимофей думал о всяком разном: об оставшейся уже порядком далеко Плешке, о поворотах фронтовой судьбы, о бессонных цикадах и дорогах. Стрельба на юго-западе вроде стихла. Август и война взяли час короткого ночного отдыха.
Скрипнул забор под перебирающейся через него тенью. Тимофей вскинул автомат и клацнул затвором:
— Стой! Кто лезет?
— Спокойно, Лавренко, это я. — Старший лейтенант отряхнул штаны. — И сад вроде не густой, а то и дело ветки в лицо тычутся. Как тут? Все спокойно?