— Уморит, бабай сивоусый, — вздохнул Петро, осторожно разжевывая каменные зерна — зубы и так шатались.
— Найн бабай. Посткомандер, — объяснил Андре.
— Почтарь? А мы що? Посткарты? [102]
Друг оглянулся на дремлющих совагонников — спать приходилось посменно, маловата клетка была, — и прошептал:
— Так, оно. Мы иллигальте, гехейме посткарты. Надобность яка? И сейн зель [103] не ястно.
Над непонятностью Петро и сам много думал. Словно нарочно в вагонную команду напихали разные национальности. Интернациональный шталаг формируют? Так и поляки, и немец, вовсе и не военнопленные…
День стояли, день ехали. В щель удалось разглядеть — мимо Гродненского вокзала проехали.
Кукуруза кончилась, воду хоть и экономили, но банка-кружка уже о дно шкрябала. А вагон все стоял на запасных путях.
Почтарь-конвоир в темноте вернулся. И не один…
— … Arbeiten, Schweine! — гавкал старикан, держа наготове свой шпалер. Два человечка в полосатых робах возились в потемках, затаскивая бочку, поднимая ведра с водой. Пахучего загона, в котором примолкли старожилы вагона, новые водоносы сторонились. Петро присматривался-присматривался, все понять не мог.
— Дивчины. Концентрационен, — прошептал Андре.
— Stille, die Schweine! — завопил почтарь.
К вагону подвели группу заключенных, гавкали конвойные, полосатые человечки, подбадриваемые прикладами, забирались в вагон. Петро отчетливо слышал всхлипывание — и правда бабы. Сердитый Почтарь запер решетку, о чем-то тихо поговорил с солдатами. Те ушли, но дверь вагона почему-то не задвигалась. Возился седоусый конвоир, забрасывал в вагон охапки соломы, приколачивал доски поперек входа. Потом послышались странные звуки, блеянье, заругался седоусый конвоир, и в вагон начали поднимать овец. Теплушка наполнилась запахом шерсти и навоза, испуганные овцы шарахались в тесноте, истошно голосили.
— Schweinen, — утомленно прокряхтел свое Почтарь, и дверь задвинулась, лязгнул наружный замок.
Топтались овцы, прислушивались люди, потом Кащеченко спосил:
— А що, красавицы, землячки-то среди вас есть?
Его вполголоса послали. Были землячки, как не быть…
Дурное это было путешествие. Вагон отцепляли, прицепляли, отгоняли в тупик, снова перегоняли. Текла под дождем крыша, било в щели яркое солнце. Иногда вагон стоял в тупике по нескольку дней. Почтарь то приходил каждый день, то надолго пропадал. Где-то у Вильно вагон почти безостановочно гоняли туда-сюда четыре дня, заключенные остались совсем без воды. Умер старший поляк, околело несколько овец. На стоянке пришел надсмотрщик, сказал о тупых свиньях. Петро с одним из узбеков посчастливилось выйти из вагона: в темноте, под дулом пистолета, оттащили распухших овец и поляка в проход между пакгаузами, спрятали за кучей гравия. Почтарь велел закапывать, но руками и ногами в опорках кидать камень получалось плохо.