— Versuchskaninchen Mannschaft [107] ? — улыбнулся офицер.
Петро понял, что всех опытами замучают.
Остригли заключенных, обрили, вымыли из шланга, поменяли лагерные обноски на ношеную, но стираную польскую форму — Грабчак к странному воротнику трудно привыкал — шею натирало. Башмаки так вообще какие-то гражданские выдали, хотя крепкие и вроде как даже размер подобран.
Дней десять, наверное, откармливали, давали спать, позволяли даже днем лежать на койках. Опыты начались, но не очень мучительные: кровь у заключенных брали, температуру и давление мерили, на весах взвешивали, в рот и даже в жопу заглядывали. Прогулок не предусматривалось, только в амбулаторию водили — двадцать шагов по коридору: глухому, без окон, только кабеля по стене ветвятся и лампы тусклые светят. Иной раз какие-то громкие сигналы доносились, свет мигал, — алжирец говорил, что как на корабле. Но, скорее, под землей команда «Versuchen» пребывала…
…Обед тогда был простым, но плотным: макароны — миска с верхом, эрзац-кофе по две кружки. Мелькнуло у Петро нехорошее подозрение, и точно — в глазах через пять минут поплыло, соскользнул с табурета…
А очнулась команда «Versuchen» уже на Акне [108] .
Холодно здесь было и дыханья не хватало. Стоило начать работать, как странное удушье распирало легкие, рот распахивался, тщетно втягивая воздух, и голова кружилась так, что человека вело из стороны в сторону, и он, теряя равновесие, ронял груз или запутывался в сетке. Но на работу команду «Versuchen» выводили редко, не каждый день, и заключенные мерзли в своем блоке, бессмысленно глядя в прорехи брезента, трепещущего на прутьях.
Мгновенно всходило солнце, едва мелькнув, ныряло в чернильно-лиловую тьму облаков — буйная пелена неслась над пиками с неистовой скоростью, и смотреть на это безумство даже после двух недель на Акне было жутко. Всполохи бирюзового сияния разрывали бурлящие облака, ослепляли. Если вдруг вспыхивало в зените, немцы оставляли работу, надевали сварочные темные очки-консервы, команда «Versuchen» в своей клетке становилась на колени — лечь сразу всем было негде — и вжималась лицами в холодный пол, набрасывая на головы меха и толстые одеяла. Зазевавшийся немец-социалист практически ослеп на левый глаз — уж очень не любило здешнее Солнце, когда на него гости смотрят.
Петро помнил свои первые минуты на Акне, когда очнувшиеся пленники с воем расхватывали стеганые фуфайки и брюки, совали ноги в массивные чуни. Кричал на очумевших узников немец с висящим на груди намордником дыхательного аппарата, на одеяла указывал. А холод пробирал до мозга костей, мысли вымораживал. Блок клетки висел над пропастью, вокруг торчали немыслимо высокие горы-шипы, и взгляд этому ужасу отказывался верить. Не шипы, а «crкte-пики» — позже поправил Андре. Понятно, Грабчак никаких гор и в глаза не видел, разве только в кино и на картинках. Здесь, конечно, вообще не похоже — вся земля, насколько глаз хватало, топорщилась иглами, как огромный еж. Да и была ли там, глубоко внизу, земля? Взлетал с крыши штабного блока немецкий стрекочущий аппарат с удивительным винтом поперек себя [109] . Кружился над площадкой, вспыхивающей искрами сварки, уходил к ближайшим вершинам, скрывался из вида. Возвращался примерно через десять минут, натужно кренясь и упрямясь порывам ветра, садился. Немцы на миг прерывали работы, смотрели на выбирающегося из открытой кабины отчаянного пилота. Тот махал рукой, и все снова работали. Видимо, безрадостными те разведки выходили.