— Schneller, die Schweine! — шипел конвоир.
Воду набирали из пожарной бочки, Петро подавал ведра в вагон, на ногах едва стоял — от свежего станционного воздуха голова бешено кружилась…
Утром лязгнули буфера, покатил чуть полегчавший вагон дальше.
— Похоже, нас уже нет, Питер, — шептал Андре. — Найн ордунг. Наус секретс.
— Все одно лейчи [104] , — ответил Грабчак.
Ни о чем серьезном в голос не разговаривали — провокатор в вагоне наверняка имелся и, видать, даже не один. С бабами перешучивались, перезнакомились — у них тоже смешной интернационал оказался, даже эфиопка имелась, правда, почти «безъязыкая». Голландка, австриячка, две румынки, тихая Сара из Минска, немка фрау Матильда, татарка Зарема. И двое русских: Маша из Смоленска и чванливая Антонина-киевлянка. Наладили баночную почту — по переброшенной нитке жестянку пересылали: горсть кукурузы на картошину меняя. Почтарь, сука, мешки к решеткам наугад швырял, об очередности пайка не заботился.
Петро с другом все чаще о побеге размышляли: стены крепкие, то тайком проверили. Железок, чтобы с болтами и досками справиться, нет, окно с решеткой, да еще наглухо забито досками — не прогрызешь и гвозди не вытащишь. Поднять бы жесть с пола, да дно вагона проломить. Так ведь нет в узниках согласья: узбеки про волю Аллаха бормочут, поляк, видать, умом двинулся — уверен, что раз отец умер, ему теперь воровство лекарств простят и на волю отпустят.
…Одна из овец сдохла и нестерпимо воняла, воды в бочке не было второй день. Вагон стоял на огромной станции, доносился звук работающих механизмов, мелькал маневровый паровоз.
— Звек [105] ? Хде звек муков, Питер? — хрипел Андре.
— Нэма «муков». Муки или мучения. Бес его знает тот звек, не должны же убить, раз фахрен [106] .
Девки кричать вздумали, что помирают, проходящий мимо по-немецки пригрозил, что стрелять начнет…
Пришел все-таки Почтарь. Овцу убирать не стал, зажимая лицо тряпкой, плеснул в бочки по ведру воды. Народ пихался, ныряя в бочку, хлебал горстями, Петро выждал из последних сил, подошел с банкой. Все уже валялись, обессилев от счастья. Грабчак зачерпнул, блаженно потянул жидкость, ни вкуса, ни запаха не чуя.
— Не пить, — пытался подняться Андре.
Петро глянул с удивлением, почуял, что ноги подгибаются. Отравили все-таки…
Очнулись заключенные в комнате: койки двухъярусные, даже с тюфяками. Стол, табуреты. В углу дверь: сортир с толчком кафельным и водой в бачке. Роскошь такая не к добру, понятно. Головы у всех болели, и тихо было, словно оглохли. Но когда ключ в двери залязгал, вздрогнули заключенные. Зашел немец здоровенный, за ним офицер — Петро с трудом узнал того эсэсовца, что в шталаге об «украинстве» интересовался. Без фуражки и в белом халате эта сволочуга и вовсе низкорослой казалась.