— … Перемрут у нас французы, — со знанием дела обещал Панченко. — Вот увидите, ни один до весны не дотянет. Африканцы, что с них взять. Им пальмы нужны.
Петро точно помнил, что Франция расположена не в Африке. Кажется, колонии у них там имеются, это да. Но смуглых людей среди пригнанных перед Новым годом французов действительно было полно. Черт их разберет. Называют французами и еще голлистами. Один это народ или два? Да, всё война перемешала…
Панченко и сам до весны не дожил. Воспаленье легких его схватило, за мастерскую всё цеплялся, пока кровью верстак не захаркал. Убрали полицаи мастера умирать, а вместо него француз сел. По-русски ни слова, но толковый. С грехом пополам, через немецкие словечки, объяснил — цех имел в какой-то Провансе. О таком городе никому слышать не приходилось, наверно, деревенька замшелая. Но руками этот деревенский эксплуататор кое-что делать умел.
Разговаривали на смеси трех языков:
— Ты не ври, нельзя целому веркхалю [95] с женских ридикюлей либен [96] делать, — усмехался Петро, раскраивая заготовку.
— Но ридикюль. Ичх мадам — дюже делекат. Индивидуалите, панимай? Ошень белле.
— Фирштейн. Та що нам те мадам. Не по нашему верфлюгингу [97] .
Длинноносый улыбался, кивал:
— Весна, Питер, весна…
Весну Грабчак надеялся пережить, да и лето малость прихватить. Немцы, правда, после Сталинграда злы стали. Но лето в шталаге удачливый № 14005 так и не перетянул…
…Утренний «транспорт», набитый приговоренными, ушел в расстрельные Песчаники, рабочие команды двинулись в город — очередной день начался, похожий на другие летние лагерные дни. На плацу музыка играла, французы спектакль репетировали. Театр им позволили собрать. Грабчаку видеть представление не приходилось — из мастерской днем выходили лишь по делу. Но от бодрой музыки на душе полегче становилось. Да и Андре отдельные песенки переводил:
— Дивчина ждет солдата, а за ней сосед хлестывает.
— Обычное дело, — проворчал Грабчак. — Только не «хлестывет», а «ухлестывает». Фирштейн, камрад Андрэ?
В дверь ударили, ввалилось двое полицейских. Длиннорукий Вано-Сука без разговоров начал бить палкой. Мастеровые падали с табуретов, прикрывали головы от града ударов.
— Що, суки, доигралися? — прыгал в дверях обезьянистый Пашка-Вор, норовил ударить куском шланга, но тесновато в мастерской было.
— Встать! — заревел уставший Вано. — К «корыту» вышли!
— За що? — спросил Петро, заранее прикрывая голову.
Пальцы, казалось, палка вовсе раздробила.
— За что, да⁈ — Вано был в ярости. — А это у кого нашли? Не ваше, случаем? Выродки комунячие, кормили вас, берегли…