Три дулага [91] , допрашивали там мимоходом. Петро показывал ладони в шрамах-порезах: шорник, упряжь чинил. «Гут, гут, ступай, junge Sattler [92] ».
В переполненной «Яме» немцы пленных почти не трогали. Просто не кормили. Утром требовали вынести умерших из огромной толпы на «мертвец-плац», положить ровно, шеренгами по шесть тел.
Не было у Грабчака красноармейской книжки, только справка-бумажка полкового штаба и оттого путал неправильный Петро строгую немецкую бюрократию. Сдохнуть не успел, снова переслали, сказали, что отпустят скоро.
Нет, не отпустили. Не везло Грабчаку — поздно в 328-й попал. Выпускали из лагеря украинцев в конце сентября, но потом немцы опомнились. А Петро в ноябре попал, когда щедрый тиф тысячами пленных отпускал — в тот край, что воистину спокойным называют. Эпидемия еще раньше началась, но когда немцы из Равы-Русской [93] больных привезли и аккуратно по десятку человек по блокам распределили, вымирать начала Цитадель.
Болезнь свою Петро плохо помнил: жар пришел с бредом ярким, но те цвета из памяти норовили ускользнуть, хотя и помнилось что-то чудесное, вовсе не пугающее. Не боялся Грабчак умереть: шинель вшивая, пол цементный-ледяной, тела, рядом лежащие, — то горячие, то холодные, — всё отступило. Сказочное виделось и за собой звало. Кто-то больного поил, кто-то холодные тела убирал, новых тифозных в подвал затаскивал. Жизнь копошилась, а Петро ее отталкивал, прочь гнал.
Цепкая она, жизнь, в теле молодом. Бред ушел, холод остался. Не отапливался блок, из казарменного подвала перестроенный. Живучих спасала теснота и низкие потолки: в кучу собьешься, до утра дотянешь. Звенел рельс на плацу, выползали живые, строились под присмотром лагерной полиции, долгую-долгую «зарядку» делали. А неживучих потом, после утренней «зарядки», вытаскивали, считали, складывали. Приходил немец, заместитель коменданта лагерной полиции Шерстогубов акт на подпись отдавал, картонные жетоны демонстрировал.
Петро упражнения делал с трудом, били палкой, но что уж там, не держали человека ноги, сами в палки превратившиеся. На работах в городе мог бы подкормиться, да не брали доходяг на рабочие команды.
Случай спас. Сапог у капо порвался, и кто-то стуканул, что Грабчак по кожам и шитью специалист.
— Сделаешь? — капо морщился, смотрел на чучело ушастое, затерявшееся в складках огромной шинели.
— Що ж не сделать. Шильце да дратва нужны…
Сделал. Три картошины дали, да внеурочную кружку кипятка. Не того пойла, чуть теплого, что «кофем» назывался, а истинно обжигающего кипятка, кровь и желудок разом согревшего.