…Стреляют где-то или в ушах звенит? Тьма неподвижная. Петро знал, что ничего не слышит. Внутри смерти тихо. Сколько раз подступал к краю — спокойно за ним. Лишь брось бороться, и всё — покой. Пить уже не хотелось, значит, вовсе рядом конец. А що, могила как могила. Уже не такой и узкой кажется, башмаки Андре в бок не давят. Как затих друг, так вроде и меньше ростом стал.
Четырнадцать человек в нору-могилу набили, Петро крайним оказался. Сначала чувствовал, как щиколотки сквозняк холодит. Сейчас уже отмерли ноги, ничего не чуют. Скоро уже. Да и то, сколько мучиться можно? Вся команда отошла, один номер 14005 упрямится. Часть подопытных, конечно, и в карантине едва дышала — их бессознательными в нору втискивали. Остальные сами еще могли шевелиться, руками и ногами двигать. Руки лазаретный оберкапо перед самой норой посвязывал. Во тьме Петро первое время пытался кистями шевелить, мышцы разминать. И Андре лбом пихал, чтоб француз не забывался. Банку с водой двигали вдоль тел осторожненько, не расплескивая, отпивали аккуратно…
Не шевелится Андре, и окликнуть не выходит. Ссохся рот, в мышиную жопку сузился. Находил мальчишка когда-то в сарае мышей высохших. Все как люди — оскал последний, шерсти клочочки. Сухая смерть, глупая, а ведь в щедром Глыбоче и речушка текла, и колодцев полным-полно. Узвар [90] в погребе летом всегда стоял. Всегда вода имелась, хоть дождевая, хоть какая. Господи, сесть бы на минутку, выпрямиться и хоть глоточек из банки выцедить. Потом бы и помереть можно с легкой душой. Ведь так много воды в мире…
Может, жив еще Андре, спит замучившись? Окликнуть сил нет, организма даже на кашель нутряной, убивающий уже не хватает…
В плен Петр Грабчак попал в сентябре. Под Пирятином это было…
Село за стеной камыша-очерета и за вербами едва разглядишь. Тарахтели автоматные очереди, бухтели двигатели — за плетнями шевелилось серое-угловатое — то ли грузовик огромный, то ли танк. На луг спустилась, подскакивая и переваливаясь на выбоинах, мотоциклетка с коляской, объехала убитого бойца, остановилась. Привстал с седла немец, поднес к глазам бинокль…
— Сними гада, — прохрипел сержант Зыков. — Все одно сквозь нас смотрит.
Сережа Коваль поднял карабин, примерился.
— Не глупи, — проворчал Сидко. — Порешат нас здесь вмиг. Что смыслу за одного фашиста подыхать?
Красноармейцы стояли по колено в воде, шелестящий рогоз кое-как прикрывал сгрудившуюся кучку, но ведь чесанут по зарослям — вон, германец в коляске уже развернул пулемет, расселся наготове, для удобства сапогом в люльку уперся.