— Рус, сдавайсь! Жив будешь!
Остатки взвода стояли не шевелясь, лишь вода пруда тихо плескалась. Петро не мог поверить, что здесь и убьют. День ясный, по-летнему жаркий, ветлы длинными лапами-ветками ласково покачивают. Ну, с чего умирать?
— Хлопцы, может, поплывем?
— Що, Петька, рыбы тебе больше фашиста нравятся? Не, я уж лучше в землю приноровлюсь — все ж прикопают.
Петро и сам понимал — старшина с тремя красноармейцами переплыть ставок пытался, да на дамбе немцы уже два пулемета поставили. Неспешно строчили, попеременно, как на стрельбище… Не скроешься на воде — там только на дно залечь и можно.
— Жить нам надо, ребята. С нас еще польза будет, — сказал Сидко. — Лишнее в воду бросайте.
Петро вынимал из подсумков обоймы — булькали в бурую воду, словно подкормку карасям кидал.
— Выходить, оружье кладать! — орал с мотоцикла веселый горластый немец.
Зыков осторожно в воду «ручник» опустил, вдавил сапогом поглубже в ил «сковороду» диска.
— Готовы или що? — Сидко вздохнул и вышел из камыша, широко разводя руки — в одной карабин с надетой на ствол пилоткой, в другой противогазная сумка с имуществом.
Поднимать руки было трудно. Петро понимал, что пулю принять и в воду обличием сунуться — то ни Грабчаку, ни Красной Армии на пользу не пойдет. Но всё одно, не хотели руки подниматься…
— Петька, ты скажи, что ненароком. Нестроевой, к лошадям тебя взяли, — вполголоса наказал Зыков. — Поверить должны, ты на ряшку сопливый…
Петро бессмысленно кивнул, зачерпнул воды взбаламученной, лицо потное вытер…
Выходили из камыша остатки последнего взвода последнего эскадрона истерзанного полка. Не было уже кавгруппы, не было лошадей и лихого комэска. Всё в огромном котле у Днепра выварилось — целый фронт там сгинул…
…Звякали карабины, в кучу складываемые, шашка уцелевшая туда же легла. Патроны сыпались, гранат уже не было…
Петро обратно к камышам чуть не рванулся, когда сердитый конопатый немец начал по карманам хлопать, вещички выгребать. Ворчал что-то непонятное, нашел нож скорняжный, по уху брезгливо стукнул…
А у камышей перестукнули недолгие выстрелы — не вышел кто-то из кавалеристов, предпочел пулю врагу выдать, да в воду лечь.
Долго потом Петро Грабчак завидовал тому мудрому человеку. Лучше человеком помирать, чем номером 14005…
Вкус воды прудовой, пахучей помнился. Так хотелось еще хоть разок ее на лице почувствовать, вдохнуть свежесть лягушачью…
…Брел в колонне на запад пленный Грабчак, нес мятый без дужки котелок и шинель кавалерийскую — длинную, добротную, хоть и грязную. Везло. Или не везло? В первые ночи, когда две сотни пленных прямо на околице ночевали и немцев часовых всего четверо стояло, трудно ли было драпануть? Своих кавалеристов в другую толпу-колонну распределили, сговориться было не с кем. Петро посматривал, но окружающие смирно сидели. Лишь утром узнавал — исчезли четверо хлопцев в темноте. На следующую ночь двоих смельчаков-беглецов зоркий немец застрелил. И страшно стало. Ох, дурак, еще не знал, что дальше жить страшнее.