Везучим был Петро, этого не отнять.
К весне в мастерской вполне освоился. Сидели в тесной каморке втроем, печурка имелась — для согрева клея. Паек перепадал полноценный. Шили ремни и портмоне. Мирон умел монограммы тиснить — заказчиков хватало. Немцы-охранники к мастерам заглядывать не гнушались — памятные вещички всегда спросом у солдат пользуются. Сиди себе, работай, только не останавливайся.
Ад отделяла щелястая дверь мастерской. Допросная рядом: крики предсмертные, мат с хохотом, удары. Якуш [94] допросы лично проводил: все выискивал затаившихся командиров и евреев, штаны с пленных спускал, петлицы ощупывал — подозрительных каждый день вели. Кровать там специальная стояла: через железную спинку человека перегнут, руки-ноги свяжут и палкой по спине. Не ври, что армянин, жидовская морда, тебя тут насквозь видят…
У Петро та кровать все время перед глазами стояла. Грабчак заставлял свои глаза швы видеть, руки не дрожать. Работай, 14005, пока жить позволяют.
Лето прошло. Мирон от поноса умер, вместо него молчаливого башкира посадили. С прессом Петро научился управляться, хорошую кожу и инструмент из города регулярно поставляли. Жить было можно, только не жизнь то была. На плацу объявляли о победах немецких неизменно «окончательных и бесповоротных». Только эта многократная бесповоротность и давала сил, не позволяла Грабчаку резцом себя в шею ткнуть.
Но жизнь все-таки шла. Украдкой шла — к двоим своим, мастеровым, доверья не имелось — точил в тайную Петро на наждаке железки, их потом Сашка-Танкист забирал. В тайники клали гвозди и скобы ценные, что из города с таким трудом проносили, шепоток осторожный — «сделай». Слухи об упорных боях, о Ленинграде, насмерть стоящем…
— … То есть Кёльн, — фельдфебель тыкал пальцем в фотографию замысловатого собора. — Май фатерлянд.
— Ия, ия, — соглашался Петро. — Гут…
Фельдфебель вздыхал:
— Делать скоро. Фронт, Кавказ…
— Ия, ия, то криг, — сочувствовал Петро, перерисовывая на кожу островерхие башни сраного фатерлянда.
Фельдфебель, после ранения охранявший лагерь, получил свой портсигар и уехал на Кавказ или куда там еще заслал гада их крысиный фюрер. Наверное, издох, как издохли многие промелькнувшие среди охраны немцы. Осенью пошли слухи, что забуксовала Германщина. Дошла до самого Сталинграда и уперлась…
…Коптила крошечная печурка, побулькивал поставленный для отвода глаз клей — за перерасход дров Петро уже получал резиновым шлангом по тощему горбу, но уж очень холодный день выдался. За работой разговаривали о всяких пустяках.