Она была высокой, костистой, с плечами шире, чем у иного извозчика. Ее лицо напоминало географическую карту: глубокие морщины-овраги, нос — суровый утес, и глаза, маленькие, как у воробья, но колючие и проницательные. От нее пахло кислым тестом, сушеной петрушкой и чем-то неуловимо металлическим, как от старой чугунной сковороды. На ней был накрахмаленный до хруста передник, который на ее мощной груди казался рыцарским доспехом.
— Значит так, барыня, — голос у Степаниды был под стать внешности: низкий, с хрипотцой, будто она полжизни кричала в печную трубу. — Постную еду я признаю только по календарю. Мужчина в доме есть? Нету? Жаль. Без мужчины на кухне скучно, кормить некого. Но раз уж вы одна, будем вас в чувство приводить, а то кожа да кости, смотреть тошно.
— Готовьте так, будто я мужчина! Внешность моя обманчива – ем как гренадёр, и не поправляюсь, — ответила я, помня о моменте, когда съела после зарядки своего артефакта чуть ли не кило мяса, да и сегодня, все принесенное девчонкой мы с Лукой приголубили в один присест.
— Не верю, но попробуем, — кратко ответила Степанида и еще раз осмотрела меня зачем-то.
Я устало кивнула, не имея сил спорить. Мы быстро обсудили оплату — она запросила немало, но и обещала «порядок такой, что мышь не пискнет».
Я перечислила обязанности: закупки на рынке, содержание кухни в идеальной чистоте и готовка. Когда я протянула ей тяжелый медный ключ от черного хода, Степанида приняла его с таким достоинством, словно это были ключи от Петропавловской крепости.
— Приходите завтра затемно, — велела я, едва сдерживая зевок. — И помните: в кабинет мой — ни ногой. Что бы там ни лежало, какие бы бумаги на стенах ни висели. Поняли?
Она смерила меня долгим взглядом, в котором читалось: «Видала я и не таких чудачек», — коротко кивнула и удалилась, чеканя шаг. Как только за ней закрылась дверь, я почувствовала, что если сейчас прилягу, то проснусь только к следующему Рождеству. Но расследование не ждало.
Крючок на поясе, спрятанный под складками юбки, привычно холодил бедро. Я быстро оделась, выбрав платье из плотного темно-синего шелка. Его пришлось забрать самостоятельно, поскольку швея не знала моего нового адреса.
— Ну вот, не кухарка, а мечта поэта, — прошипел Лука. — Глаз у нее цепкий, но язык, чувствую, проглочен. Такие, знаешь ли, всё видят, но всё в себе держат, пока не лопнут от праведного гнева. Агрессивные, но исключительно по отношению к тараканам. И уж точно не станет хвостом вертеть, потому что не знает, что это такое.
Я вышла из дома молча, вдохнула пахнущий нагретой землей, увядающими листьями и цветами воздух и защурилась от слишком уж яркого солнца.