Снизу стояло размашистое: Алексей Добролюбов.
— Лука, за мной! — крикнула я, срывая с вешалки плащ. Я не помню, как мы летели вниз по лестнице. Не помню, как я, забыв о собственном экипаже, который уже мирно спал в конюшнях за домом, яростно махала случайному извозчику.
Лука молчал. Он дышал мне в спину холодным, озоновым жаром, и это пугало меня сильнее любого крика. Дверь в квартиру Алексея была не просто не заперта — она стояла приоткрытой, словно приглашая беду войти. Я влетела внутрь, ожидая увидеть кровь, борьбу, следы погрома… Но в комнате было тихо. Слишком тихо.
Алексей лежал на постели, не сняв сапог. Его лицо цветом напоминало несвежий гипс, а глаза, обычно такие ясные и теплые, теперь были устремлены в потолок, в одну точку, которую видел только он. Когда я припала к нему, он дернулся, узнавая меня.
— Я не… не могу дышать, Анна. Оно… давит, — прохрипел он, и звук этот был похож на скрежет металла по кости. — Книга…
Он зашелся в жутком, сухом кашле, который буквально выламывал его тощее тело из суставов.
— Лука, останься с ним! — приказала я, не оборачиваясь. Я выскочила на улицу, где извозчик — крепкий, бородатый мужик с глазами, привыкшими ко всякому — неторопливо справлял нужду за своим экипажем.
— Живо наверх! — выдохнула я, сунув ему в руку золотой. — Там господин умирает. Вынеси его к экипажу, быстро!
Мужик, оценив вес монеты, не стал задавать вопросов. Пока он, взвалив Алексея на плечо, как мешок с овсом, сносил его вниз, мы с Лукой устроили в комнате настоящий хаос. Мой бес, проходящий насквозь всего, что нельзя было съесть, сейчас швырял подушки и переворачивал кресла с яростью одержимого.
— Где она?! Где эта проклятая бумага?! — рычал он, и я видела, как мебель в комнате начинает вибрировать от его гнева.
— Под матрасом! — крикнула я, заметив краешек темной кожи. Мы нашли её. Книга была тяжелой, пахнущей могильной землей и старой кожей.
Я, не глядя, завернула её в сорванную со стола скатерть. В Первую Градскую мы не ехали — мы неслись. Возница, почуяв запах еще одной премии, гнал лошадей так, что колеса едва касались булыжников. Алексей хрипел у меня на руках. Его голова лежала на моем плече, и я чувствовала, как жизнь уходит из него тонкими, ледяными струйками. Книга на моих коленях казалась раскаленным свинцом.
Возле больницы кучер притерся прямо к крыльцу, высекая искры из камней. Охрана, завидев ночных гостей, преградила путь штыками, но на крик, к нашему счастью, выскочил Иван Ильич. На нем был халат, забрызганный какими-то бурыми пятнами, а глаза ввалились так, будто он сам был наполовину в могиле.