Чтобы не сойти с ума от бессилия, я с головой ушла в чертежи. Мы проводили дни в особняке, среди облаков известковой пыли и грохота молотков. Катерина носилась между рабочими, как тропический ураган; её звонкий голос заставлял трезветь даже самых ленивых подмастерьев.
— Нет, любезный, — выговаривала она маляру, — этот колер не «небесный», это цвет испуганной лягушки! Хозяйка желает глубокую лазурь, а не это недоразумение!
Лука, невидимый для простых смертных, вальяжно прохаживался по лесам. Иногда он зависал под самым куполом оранжереи, разглядывая кладку, и вдруг выдавал:
— Анна, скажи этим косоруким, чтобы убрали балку в западном крыле. Там за ней пустота, замурованный воздуховод. Если пробить — в библиотеке будет тяга, как в хорошем камине, и никакой сырости.
Я перевела взгляд на мастера, в точности повторив совет беса. Когда через час балка была демонтирована и из открывшегося зева пахнуло сухим, старым теплом, мастер только перекрестился, глядя на меня со смесью ужаса и почтения.
— Знаешь, Лука, — тихо произнесла я, когда мы остались в комнате одни, — твой совет по поводу вентиляции был… блестящим. У тебя на редкость архитектурное чутье для существа, привыкшего разрушать.
Бес, который в этот момент пытался балансировать на душке большой деревянной бадьи, замер. Его обычно подвижное, насмешливое лицо вдруг окаменело. Он выронил трость, и я почти физически ощутила, как по комнате прошел холодный разряд. Прозрачные глаза расширились, рот приоткрылся, но ни одного колкого слова не вылетело. Он потерял дар речи — впервые на моей памяти.
— Ну, не надо так драматизировать, — усмехнулась я. — Ты же любишь признание.
Он только тряхнул головой, рассыпая вокруг мелкие искры, и растворился в тенях, так ничего и не ответив. Мы вернулись на съемную квартиру уже в глухой темноте. Город тонул в мазутной жиже ночи, фонари едва пробивали туман. У двери я обнаружила два конверта. Сердце предательски екнуло — я ведь не оставила ротмистру адрес особняка, а значит, жандармерия искала меня здесь.
В первом конверте, пахнущем дорогим одеколоном и дымом, лежало приглашение в закрытый игорный клуб. Я отложила его в сторону — это могло подождать. Но второй… Бумага была дешевой, шероховатой. Когда я вскрыла её под несмолкаемый спор Катерины и Луки о том, какой сорт стейка лучше — с кровью или «подошва», мир под моими ногами просто перестал существовать.
Строчки были неровными, рваными. Перо цеплялось за бумагу, оставляя кляксы, словно у пишущего дрожали руки в предсмертной лихорадке.
«Анна, книга у меня, поторопитесь. Я дома. Никому не говорите о письме».