Когда мы вернулись в нашу, ставшую уже домом квартиру, Варенька вдруг застыла посреди гостиной. Катерина бросилась к ней, щебеча о том, что пора спать, что в ее комнате уже готова постель, но девочка напряглась. Ее незрячие глаза вперились прямо в стену, где поверх обоев были пришпилены мои записи о первенцах, к которому меня больше не подпускал ротмистр.
— Еще один будет, — глухо произнесла Варя. — Я вижу его. Скоро. Он уже заболел. Ходит, смотрит, но недолго ему осталось… — Она медленно опустилась в кресло, словно знала, что оно стоит именно там. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Катерина застыла с открытым ртом.
— Надо что-то делать, милая, — я присела рядом с Варей, заглядывая в её пустые глаза. — Ты больше ничего не видишь? Я ведь спрашивала тебя о той, другой Варваре… о Книге. Помнишь?
— Конечно, — Варя вздохнула. — Ищу их, барыня, видит Бог, ищу. Я эту историю слышала с самого начала, да только ваша Варя — будто дым. Нет её нигде. Мы многих спрашивали. Я даже в притон заходила, там своих не обижают, но и там тишина.
Утро в нашей старой квартире началось с утробного, заунывного гула, исходившего из кухни. Степанида канючила так самозабвенно, что спросонья мне почудилось, будто в доме покойник. Я попыталась было зарыться лицом в подушку, надеясь вернуть обрывки сна, но реальность бесцеремонно постучалась в виски: Варенька и вчерашний триумф над Полушкиным.
Степанида, к слову, последние дни пребывала в состоянии религиозного экстаза, перемешанного с лютой гордостью. Статус экономки в трехэтажном белом особняке с собственной оранжереей льстил ей куда больше, чем любые прибавки к жалованью. Она уже видела себя грозой челяди, распоряжающейся закупками провизии в масштабах, достойных императорского двора.
Накинув халат, я вышла на кухню и замерла в дверях. Картина была достойная кисти передвижников. За столом сидели Катерина и Варя, а перед ними, на табурете, буквально растеклась Степанида. Моя суровая кухарка, женщина, способная одним взглядом разогнать стаю бродячих собак, сейчас ойкала, всхлипывала и с размаху хлопала себя по тяжелым коленям. Варя же, бледная и пугающе спокойная, что-то тихо шептала, едва шевеля губами.
— Отставить мне тут обрабатывать честную женщину, — негромко, но властно произнесла я, проходя к кофейнику.
Степанида, оказывается, не бурчала — она ревела в три ручья, размазывая слезы по красным щекам широким жестом.
— Это правда всё, барыня, и я сейчас не Сирин, — отозвалась девочка, даже не повернув головы. Её незрячие глаза были устремлены куда-то в район Степанидиного фартука. — У вашей Степаниды хоть и хитрости на троих, а сердце доброе, пахучее. С такими я по-хорошему…