Лука же вел себя странно. Его обычная колючая ирония испарилась, уступив место какой-то древней, тяжелой тактичности. Он говорил с Катериной тихо, почти ласково, и на мгновение мне почудилось, что передо мной не саркастичный демон, вечно требующий крови и зрелищ, а заботливый старший родственник, охраняющий покой дома перед лицом большой беды.
Я сидела в кресле, не снимая пальто, и перед глазами все еще стоял Алексей — его восковое лицо, хриплое дыхание и этот страшный, пустой взгляд в никуда. Мысль о том, что «первенцы» — это лишь верхушка айсберга, вгрызалась в мозг. Что, если болезнь не выбирает по возрасту? Что, если зараженных десятки, сотни, и они просто тише угасают в своих постелях, не замеченные полицией? Эта безнадежность душила меня эффективнее любого корсета.
Лука бесшумно подошел ко мне, держа в руках огромную, исходящую паром кружку чая. Самый настоящий фарфор, горячая жидкость, аромат бергамота. Он принес её сам. Своими руками. Я замерла, глядя на его длинные бледные пальцы, сжимающие ручку.
— Ты… ты кидал подушки в квартире Алексея, а сейчас сам заварил чай? — прошептала я, боясь разрушить этот момент странного бытового волшебства.
— Да, моя дорогая, — Лука ответил серьезно, без тени усмешки. — Я же говорил тебе, что коплю силы. Мне нужно было иметь возможность помогать тебе не только ядовитыми комментариями. Тебе нужны силы, Анна. Настоящие, земные силы.
— Книга, Лука… — я перевела взгляд на сверток, лежащий на столе. — Я боюсь её открывать. Мне кажется, если я коснусь обложки, то провалюсь в тот же мрак и бред, что и Добролюбов.
Катерина как раз выпорхнула из гостиной, чтобы принести сладости, и мы остались одни.
— И правильно боишься, душа моя, — Лука подошел к столу и положил ладонь на скатерть, в которую был завернут фолиант. — Ты ведь тоже первенец. Мы с Катериной… ну, я вряд ли вхожу в списки божьего милосердия, а она… кто знает? Девочка может быть первым ребенком не у своей матери, а у отца. А отцы, как ты понимаешь, существа вольные: то ли знатный дворянин, то ли оболтус с Сенной площади. Эта книга опасна для всех, в ком течет кровь «первого права». Присмотреть за Катериной придется вдвойне.
Я закрыла лицо руками. Горький ком подкатил к горлу.
— Если бы я вернулась раньше… Письмо ждало меня весь день. Алексей не доверился Панфилову, он даже Борису не сказал, он ждал меня! Он понимал, что только мы поймем, что с этим делать. А я… я занималась шторами и оранжереей. Я не оправдала его надежд, Лука, — стыд и скорбь хлынули ледяной волной, затапливая сознание. Все мои обиды на Алексея за его холодность и подозрительность казались теперь никчемными крошками.