Я впервые услышала в его голосе такую неприкрытую горечь. Мой бес, мой вечный искуситель и защитник, боялся. И этот страх передался мне, сжимая сердце ледяными тисками. Если он уйдет и не вернется, я останусь одна против этого города, этой книги и той тьмы, что уже занесла руку над Петербургом.
Серый рассвет только-только начал просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, когда в дверь постучали. Это не был деликатный стук почтальона или осторожный скрежет ключа Катерины — это были тяжелые, казенные удары, от которых дребезжали стекла и само мое сознание, едва успевшее погрузиться в вязкое забытье.
Я заснула на кушетке в гостиной, не раздеваясь. Голова гудела, а во рту поселился привкус медной окалины. Всю ночь Лука, лишенный своего привычного паясничанья, детально, до дрожи в голосе, излагал мне план своего «похода в небытие». Он говорил о Книге так, словно это был живой хищник, притаившийся в соседней комнате, и его слова до сих пор резонировали в моих висках.
Когда я открыла дверь, на пороге стоял Глеб Иванович Панфилов. Ротмистр выглядел так, будто не спал неделю: под глазами залегли иссиня-черные тени, а воротник мундира был расстегнут. Он окинул меня коротким, тяжелым взглядом. Я знала, что выгляжу ужасно — растрепанные волосы, бледность, граничащая со смертью, и лихорадочный блеск в глазах. Но он не произнес ни слова сочувствия.
Степанида, которой я представила ротмистра как своего дядюшку, тут же развила бурную деятельность. Она суетилась у плиты, подливая ему крепкого чая и с почти пугающей щедростью замешивала огромную миску теста.
Я попросила дать мне четверть часа, и отправилась в ванну. Стараясь не думать о случившемся, приняла душ, причесалась и накинув халат, вышла в кухню.
— Кушайте, батюшка, Глеб Иванович, в такую рань-то силы нужны! — причитала Степанида. По кухне разливался аромат свежих блинов, бергамота и топленого масла.
Лука не показывался. Катерина тоже затаилась в своей комнате. В кухне пахло сытной едой и тревогой, и это было исключительно человеческое пространство. Впервые, наверное, это помещение содержало в себе трех обычных людей.
— Как он заболел? — спросил Панфилов, не поднимая на меня глаз. Он методично размешивал сахар в стакане, и звон ложечки о стекло казался мне ударами молота.
— Я не знаю, — ответила я, присаживаясь напротив. Руки дрожали, и я спрятала их под стол. — Он отправил записку. Я прочла ее слишком поздно, почти ночью, когда мы вернулись из особняка…
— Ой, Глеб Иванович, какой же дом теперь у вашей племянницы! — вклинилась Степанида, не в силах сдержать распиравшую её гордость. — Это не дом, а целый замок итальянский! И роща там, и оранжерея…