Квартира моя числилась за мной с первого дня после присяги. Платила за нее не я, но обставить минимально необходимым пришлось, поскольку представления у меня и у ротмистра о «самом насущном» явно отличались.
В квартире изначально имелась грубо сколоченная кровать с матрасом, набитым чем-то жестким, платяной шкаф с оторванной, и висящей на одной петле дверцей, стол и табурет. Кухня была оборудована лишь очагом. Один из ее углов был завален углем. Отхожее место было общим с пятью квартирами соседей, а ванны не было вовсе.
Одежду мне, как и остальным женщинам, выдали в большом сундуке, и надо отдать должное, не пожалели денег ни на нижнее белье, ни на обувь. Все было новое, модное, хоть и однообразное. Нет, особой модницей я никогда не была, да и придавала настолько малое значения одежде, что часто принимали за молодого человека. Особенно, если на голову накинуть капюшон худи.
— Ко-ошки – матрёшки, это что за дыра-то, Анна Львовна? — протянул Лука, как только вошел в мое жилище.
— Квартира моя. Все самое необходимое в ней есть… — начала-было уже оправдываться я, но резко себя остановила. — Может тебя обратно в особняк вернуть? Там, в спаленке-то, с пожилой дамой явно было поприятнее, правда? Она поди и переодевалась при тебе? Поедем?
— Ну, чего сразу в крайности-то? Я ж как лучше хочу…
— А обещание исполнить не хочешь? Договорились ведь – ни слова без дела. Спрошу – ответишь. Мнение твое меня сейчас менее всего интересует. Усёк? — как ни странно, но меня он не так уж и донимал. Только, вот следовало держать эту скотинку в рамках, иначе, себе дороже.
Спала я первые пару ночей просто приказав бесу быть в сотне метров от меня, чтобы по городу не блуждал. За доходным домом, в котором и находилась моя квартирка, были конюшни, а перед домом канал. Ни одного злачного заведения, ни одной девицы легкого поведения, поскольку денег в нашем районе не имелось ни у кого.
В первую ночь мой подопечный с берега канала хайлал песни. Когда утром я запретила это делать, сказал, что уговора не нарушил, ибо пел исключительно сам для себя. Во вторую ночь читал стихи собственного сочинения о муках его гнетущейся души. Надоел страшно, да и жаль стало его как кота шелудивого, выставленного за порог за провинности. В общем, разговора было не избежать.
— А ты на работу отчего не ходишь, Анна Льввовна? – спросил Лука, как только я дала ему слово. Завтракала я кашей, приготовленной на очаге в единственной кастрюльке, что имелась из посуды, не считая кружки, ложки и пары мисок.
Смотрел он на миску с кашей тай, будто в ней лежал не вареный овес, а тараканы.