— Она не спецназ, Игнатий.
Я сказал это жёстко. Не грубо, но так, как говорят с администратором, пытающимся выписать пациента из реанимации раньше срока, потому что койка нужна для кого-то ещё.
— Она девчонка, которая вчера держала сосуды мозга под давлением двести пятьдесят, а до этого летала зайцем в эконом-классе чартерного рейса. У неё энергетическое истощение. Я вижу это по её ауре, по цвету лица, по тремору рук, по тому, как она стоит — с опорой на стену. Потому что вестибулярный аппарат уже плывёт.
Я подался вперёд, и голос мой стал тише, что всегда означало — я не прошу, я требую.
— Если она останется здесь, в стрессе, рядом с вашими операциями и задержаниями, она выгорит. Не метафорически, а буквально. Искра выгорает, как предохранитель, когда через него пускают ток в три раза выше номинала. Я видел такие случаи. Восстановление — месяцы. Иногда, никогда. Ей нужен дом, нормальная еда и сон. Это приказ её лечащего лекаря и непосредственного начальника.
Серебряный смотрел на меня несколько секунд. Потом коротко, уважительно кивнул. Я видел, как крутятся шестерёнки в его голове: он ценил командиров, берегущих свой ресурс, потому что сам был таким.
Менталисты Канцелярии работали в жёстком режиме, но Серебряный никогда не гнал своих людей на износ без крайней необходимости. Он понимал арифметику: сломанный боец — минус единица навсегда, отдохнувший боец — плюс единица завтра.
— Машина в аэропорт через час, — сказал он. — Организую.
Коридор особняка был длинным, тихим и пах полиролью для дерева. Дубовые панели на стенах, ковровая дорожка, приглушённый свет бра. Где-то за закрытыми дверями негромко разговаривали — голоса сливались в неразличимый гул, как в приёмном покое в ночную смену.
Ордынская сидела на диванчике у стены.
Маленькая, бледная, обхватившая себя руками, как обхватывают, когда холодно. Но в коридоре было тепло, и дело было не в температуре. Она подняла голову, когда услышала мои шаги, и я увидел её глаза: усталые, с красными прожилками на белках, с тёмными полукружьями внизу, и в них — тревожный вопрос, который она не решалась задать вслух.
Я подошёл и сел рядом. Диванчик был мягким, обитым тёмно-зелёным бархатом, явно антикварным и явно не предназначенным для того, чтобы на нём сидели измотанные ординаторы в мятых куртках.
— Илья Григорьевич, — начала Ордынская, и я услышал, как она набирает воздух для длинной фразы — вопрос про Серебряного, про Демидова, про политику.
Я не дал ей договорить.
— Ты летишь домой, — сказал я. — Три дня отгула. К пациентам не подходить, Искру не использовать. Это не просьба, Лена.