Я принял душ. Горячий, долгий, до красной кожи, до пара, заполнившего ванную комнату целиком. Вода стекала по плечам и забирала с собой всё: лондонскую операционную, кровь Кромвеля на перчатках, взгляд Серебряного, слово «предатель», мокрый снег в парке у особняка.
Я стоял под потоком и чувствовал, как слои напряжения уходят один за другим — мышечный спазм в трапециях, тупая боль за глазницами, свинцовая тяжесть в ногах. Организм, сутки работавший на адреналине, наконец получил команду «отбой» и начал сдавать посты.
Когда я вышел из ванной, Вероника спала. Свернулась калачиком поверх покрывала, не сняв обуви, и дышала глубоко, ровно. Я снял с неё ботинки, накрыл пледом и сел в кресло у окна.
За стеклом жила Москва — другая Москва, не та, что виднелась из окна канцелярского особняка. Солнце пробилось сквозь тучи и заливало Театральный проезд щедрым, влажным светом, отражаясь в лужах и мокрых крышах.
Капель стучала по карнизу, и этот звук — дробный, торопливый, живой — был самой прекрасной музыкой, какую я слышал за последние трое суток.
Фырк устроился на подоконнике в материальной форме, греясь в солнечном пятне. Хвост его обвил задние лапы, глаза были полузакрыты, и он мурлыкал — тихо, на грани слышимости, как мурлычут существа, чувствующие себя в безопасности.
Я посмотрел на спящую Веронику. На Фырка, мурлыкавшего в солнечном пятне. На капель за окном.
Потом закрыл глаза и заснул прямо в кресле — мгновенно, как проваливаются в наркоз. Пустой, глубокий, чёрный сон. Просто — выключился.
Проснулся я от запаха кофе и ощущения, что кто-то стоит рядом.
Вероника. Она успела принять душ, переодеться в чистую рубашку из своей дорожной сумки и заказать в номер два капучино и круассаны. Мокрые волосы были распущены по плечам, и от них пахло гостиничным шампунем — цитрусовым, безликим, но сейчас этот запах казался мне лучше любого парфюма.
— Четвёртый час, — сказала она, протягивая мне чашку. — Ты проспал два часа в кресле. Шея не болит?
Шея болела. Но я не стал об этом говорить.
— Собирайся, — сказал я, отпив кофе. — Мы идём гулять.
Москва встретила нас капелью, солнцем и тем особенным мартовским воздухом, в котором зима и весна перемешаны, как два лекарства в одном шприце.
Снег ещё лежал в тени, но на солнечной стороне тротуары уже просохли, и люди шли без шапок, подставляя лица свету. Кто-то расстегнул пальто. Кто-то снял перчатки.
Город линял, сбрасывая зимнюю шкуру, и в этом медленном превращении чувствовалось что-то терапевтическое — выздоровление после долгой, тяжёлой болезни.