— Вот оно. Господи. Что же нам делать?
Боялась сделать вдох, а затем выдох.
— Действительно волшебный аромат, какой тонкий помол.
Аннушка склонила ниже голову.
Загнутые вовнутрь края маленькой шкатулочки могли не удержать кристаллы.
— Прикрой крышечку, разлетятся по столу, не соберём, доченька не дыши этим.
Как писатель, я понимаю, что данный виток событий в жизни нашей героини — Ольги требует дополнительных комментариев. Поэтому я с уверенностью могу сказать, что в данный момент вижу перед собой человека в экипаже, покинувшего дом на центральной улице столицы Шотландии, с глубоким чувством вины.
Какое-то время он старался не обращать внимания на это чувство, но оно всё чаще и чаще преследует его в переживаниях. Образ Ольги встаёт перед глазами даже во сне, и спустя некоторое время, понимая, что любит её, той зрелой любовью на которую способен только мужчина его лет, он всё же начинает с содроганием вовлекаться в это чувство, но только ради того, чтобы избавиться от него.
«— её уже не спасти».
Шепчет его разум. Этот шёпот сводил его с ума. Виновен! Он старался не смотреть в глаза своей юной спутницы. Уверенной и целеустремлённой, желающей от жизни слишком многого.
Рождённая крепостной в России мисс Джейн в пылу откровенности вдруг сказала как-то, что не помнит, когда княжна Соколинская привезла свою кузину из столицы.
— Она возникла, будто из ниоткуда. Все были в полях, но я не отлучалась из дома. В те дни Соколинские не ездили в Первопрестольную.
Не желая слышать домыслы чернавки, он будто уже осознавал цену содеянного, но также и видел бессилие, своё, перед всей ситуацией в целом.
Детали и причины они останутся вечной тайной: очевидность же была таковой, что все эти годы он совершал нечто, что вело к страданиям и в конечном счёте гибели милой и ни в чём не повинной молодой женщины. Но ведь от великих преступлений страдают всегда самые доверчивые и слабые.
Однако ощущение боли раскаяния может быть мучительным. Эта боль сопровождала его и затягивала в омут с осени одна тысяча двенадцатого года, с того самого дня, когда был обобран первый раненный французский офицер — особенности человеческой натуры во время кровопролитных военных кампаний непредсказуемы.
Нет, он не оправдывает себя, но не было возможности остановиться. Будто в бреду разум диктовал простейшую аксиому: «-не ты, так кто-то другой». Ведь он спас множество жизней, скольких они доставили в госпитали. Не пересчитать.
Где та тонкая грань, за которой лежит стремление блюсти мотивы чести и достоинства. Он, видно, переступил её.