— Может, Зальмут? — подсказал я ему.
— Во-во, точно — Зальмут! — закивал пацан. — Так этот гад издал приказ, что за каждого убитого немца или румына будут расстреливать заложников. За убитого солдата — десять человек, за раненого — одного человека. Вот моего отца и взяли в заложники. Он и в армии-то не служил, у него болезнь была, астмой называется. Его и еще несколько человек из нашего поселка немцы забрали и отправили в концлагерь. Тут, недалеко он был. Мать собрала узелок с продуктами и сказала, что пойдет к лагерю, попробует передать отцу поесть. Заложников в лагере не кормили. Немцы велели, чтобы местные носили в лагерь еду. Назад мать не вернулась. Соседка потом рассказала, что маму убили два татарина-полицая. Одному из них понравились ее сережки, и он велел маме их снять. А она отказалась — это был подарок отца. Тогда татарин ее застрелил, а сережки снял уже у мертвой. — Тут Николай Николаевич снова заплакал. Слезы потекли по его лицу, оставляя светлые дорожки на грязных щеках.
Мы сидели на кухне, и сердца у нас сжимались от жалости к этому пацану, который в свои двенадцать лет повидал столько горя, сколько не видал иной взрослый. Потом Николай Николаевич немного успокоился, вытер слезы и снова начал рассказывать.
— А отца расстреляли где-то в конце ноября. Вместе с ним немцы убили еще девять человек. А все из-за одного фельдфебеля, который погнался за курицей и за огородами подорвался на мине. Немцы сказали, что в его смерти виноваты местные жители, которые якобы знали, где заминировано, но не предупредили фельдфебеля об опасности. Взяли из концлагеря десять человек и расстреляли неподалеку от того места, где подорвался немец. И еще три дня запрещали их хоронить. Мы потом с Петькой взяли тележку, отвезли отца на кладбище, и там похоронили. — Глаза Николая Николаевича снова наполнились слезами.
— И что ж, у тебя теперь совсем никого не осталось? — спросил у мальчишки ефрейтор Костюк.
— Никого, — ответил тот. — Дядька, брат матери, живет в Ростове, только жив ли он…
— Хочешь, я отправлю тебя к своим, на Кубань? — предложил сироте Костюк. — Там у нас хорошо.
— Нет, дядя, — решительно отказался мальчик, — спасибо тебе большое, только пока немцам не отомщу за своих родителей, в тыл не поеду. Дяденьки, возьмите меня с собой! — жалобно попросил он. — Я, честное слово, больше не буду плакать. Я многое умею делать, буду вам помогать немцев бить.
Я почесал затылок. Надо было куда-нибудь пристроить парня. Только вот куда? Немного подумав, я решил передать его телевизионщикам. Они, хотя и сопровождают наши части, но в огонь не лезут. Пацан будет под присмотром. Опять же — научат его делу полезному, которое тому в жизни наверняка пригодится.