Когда каша уже почти сварилась и хозяйственный водитель, ефрейтор Костюк, бросил в нее мелко порезанное сало, я услышал за окном подозрительный шорох. Кивнув сержанту, я вместе с ним на цыпочках вышел из дома и в темноте увидел у окна чью-то маленькую фигуру.
— А ну стоять! — грозно крикнул сержант Кукушкин и для пущего эффекта передернул затвор своего «калаша».
— Ой, дяденька, не стреляй! — отозвался из темноты испуганный детский голос. — Это я, Николай… — Потом, подумав немного, добавил: — Николаевич.
Николай Николаевич оказался пацаном лет двенадцати, худым и грязным. Он был одет в рваный и замасленный ватник, стоптанные ботинки и грязный поношенный треух. Узнав, что перед ним свои, советские, он очень обрадовался. Как оказалось, дом, в котором мы остановились переночевать, принадлежал до войны и оккупации его родителям. А теперь Николай Николаевич остался единственным его жильцом.
Мальцу наложили каши, налили сладкого чая. Костюк, порывшись в своем бездонном «сидоре», извлек из него завернутый в тряпицу кусок трофейного немецкого шоколада. Насытившись, он рассказал нам печальную историю своей семьи.
— Немцы вошли в Симферополь 1 ноября 1941 года, — начал свой рассказ Николай Николаевич. — На другой день они расклеили везде бумаги, где говорилось, что жители города и окрестностей должны сдать в комендатуру все продовольствие, имеющееся в семье. Кто не сдаст и спрячет еду — тому расстрел.
Второй приказ был о том, чтобы все немедленно зарегистрировали в городской управе всю живность: кур, петухов, уток, гусей, овец, коз, свиней коров и телят. А также лошадей, у кого они были. Без разрешения управы пользоваться своею живностью тоже было запрещено — под угрозой расстрела. Через несколько дней немцы с татарскими полицаями пошли с обысками по домам.
— У моего друга Петьки мать спрятала козу — у Петьки была маленькая сестренка. Но козу нашли — донес сосед-татарин, — и мать забрали. Потом пришел тот татарин, Хасан его звать, и сказал, что мать Петькину немцы «оформили» — расстреляли, значит, а козу он заберет, потому что немцы отдали ее ему, как их верному помощнику. А Петькина маленькая сестренка все время плакала, звала маму, и есть хотела. А потом она умерла… — Тут Николай Николаевич не выдержал и всхлипнул.
— А потом немцы собрали всех евреев, вывели их за город и расстреляли, — продолжил свой страшный рассказ парнишка, — они вообще каждый день кого-нибудь расстреливали. А румыны ходили по домам и отбирали у людей вещи, которые им казались ценными. Они все тащили, что попадалось под руку. Даже один раз уперли старое мамкино полотенце, а со стола на кухне — четыре картофелины и головку лука. Правда, с румынами можно было и подраться. Вон, тетка Наталья — взяла ухват, да и прогнала из дому трех румын. Те пошли, пожаловались двум немецким фельджандармам, а те только рассмеялись и похлопали румын по плечу. А потом немцы начали лютовать. Их самый главный, генерал… Зас… Зап… Зал… — Николай Николаевич почесал давно нестриженную грязную голову, пытаясь вспомнить фамилию немецкого генерала.