В зале уже собрались люди: просители в скромных одеждах, сбившиеся в одну группу; чиновники с пергаментами в руках; знать в бархате и шелках. Десятки лиц, десятки судеб. С её появлением по залу прокатилась единая, безмолвная волна: все, как один, склонились в глубоком поклоне. Единственным звуком остался чёткий стук её каблуков по мрамору, эхом отражающийся от высоких сводов.
Она шла к помосту, на котором стоял её трон.
Это было не громоздкое седалище её отца. Старый трон также заменили. Новый не был вырезан из камня или отлит из металла. Серебро медленно перетекало по его поверхности — едва заметное движение, словно металл дышал. Спинка, подлокотники, сиденье сохраняли форму, но границы размывались, текли, и возвращались. В глубине серебра мерцало мягкое голубоватое свечение — не яркое, но устойчивое.
Она поднялась по ступеням и, не колеблясь, опустилась на трон.
Он отозвался мгновенно. Начал обтекать спину, бёдра, подлокотники чуть приподнялись, подстраиваясь под руки. Стал мягче, податливее — не сопротивлялся, а покорно принимая форму тела. Тепло коснулось кожи через ткань платья. Живое, почти горячее. Пульсирующее, бьющееся. Яростное. Тепло униженной, порабощённой, но ещё жизни. От одной мысли об этом по телу прошла дрожь — сладкая, мстительная. Какое упоение — знать, что в троне течёт её кровь.
Она выдохнула, выпрямила спину и посмотрела на зал. Придворные всё ещё стояли с опущенными головами, ожидая знака.
— Поднимите головы, — произнесла Трелорин. — Велрис, можем начинать.
Следующие три часа превратились в непрерывный поток человеческих судеб. Просители сменяли друг друга — крестьяне в залатанных рубахах, ремесленники с мозолистыми руками, купцы в добротных камзолах, мелкая знать в попытках выглядеть значительнее, чем были. Каждый приходил со своей бедой, своей просьбой, своей правдой.
Первым был старик-мельник из восточных земель. Кланялся низко, шапку мял в руках, голос дрожал. Говорил сбивчиво — о том, что местный барон перекрыл реку выше по течению, чтобы наполнить свои декоративные пруды. Мельница встала. Деревня осталась без муки.
— Сколько дворов в деревне? — спросила Трелорин.
— Т-тридцать семь, Ваше Величество.
— Сколько детей?
Старик замялся.
— Точно не скажу, Ваше Величество… Около сотни. Может, и побольше будет.
Трелорин повернулась к Велрису. Главный советник — высокий, тонкий, словно вытянутый каким-то шутливым заклинанием — уже что-то помечал на пергаменте длинными паучьими пальцами. Улыбка не сходила с его лица, ровная и слишком широкая.