Она открыла крышку и достала корону. Не ту массивную, что носил отец, — с высокими башенными зубцами, тяжёлую, давящую на голову, словно весь груз королевства. Та была отправлена в сокровищницу, где ей место среди старых, никому не нужных реликвий. Новая была другая. Изящная, лёгкая, почти невесомая. Тонкое серебро сплеталось в узор из виноградных лоз и листьев — те же мотивы, что украшали диадему матери. Трелорин осторожно надела её, поправила, чтобы сидела ровно. Из зеркала смотрела не дочь Анверта, и не наследница его трона. Дочь той прекрасной женщины с портрета. Хозяйка своего трона.
В сопровождении Чёрных рыцарей она покинула покои. Тишина сменилась гулким эхом в длинных коридорах. Чеканный шаг каблуков и глухой, тяжёлый стук сабатонов Чёрных рыцарей сливались в единый, властный ритм.
Дворец жил своей полуденной жизнью. Высокие арочные окна заливали галереи столбами солнечного света, в которых лениво плясали золотые пылинки. В воздухе стоял запах воска для натирки полов и свежих цветов, доносившийся из дворцового сада. Из дальней части дворца доносился приглушённый гомон и едва слышные звуки арфы из музыкальной комнаты. Слуги в ливреях, завидев процессию, замирали у стен, склоняя головы; придворные дамы, шептавшиеся в нишах у окон, мгновенно умолкали и делали глубокий реверанс. Жизнь замирала на пути королевы и вновь возобновлялась, стоило ей пройти.
Трелорин свернула за угол — и взгляд сам собой зацепился за портрет на стене. Такой же большой, как в покоях, в простенке напротив окна. Мама в лёгком зелёном платье, уже без диадемы, но с той же чарующей нежной улыбкой. Трелорин замедлила шаг, не останавливаясь полностью. Ещё одно предательство отца. Он вырвал её образ со стен дворца по прихоти новой королевы, которая желала сделать вид, будто соперницы никогда и не существовало. Полотна свернули, запечатали, отправили в запасники, словно вместе с ними можно было стереть память.
В первую же неделю правления был издан указ вернуть все портреты на место. Реставраторы работали месяц, восстанавливая краски, залечивая трещины. Теперь мама снова смотрела с этих стен — из коридоров, из залов, из тех самых мест, где когда-то висели её портреты. Она смотрела на дворец, который был её домом, и на дочь, что носила её лицо.
Коридоры остались позади. Двое гвардейцев в белоснежных доспехах распахнули массивные двери, и Трелорин вошла в Тронный зал.
Пространство было огромным, залитым светом. В отличие от мрачных, затянутых паутиной залов северян, о которых шептались при дворе, её зал был воплощением ясности и порядка. Высокие окна от пола до сводчатого потолка, завершающиеся стрельчатыми арками, ловили и преломляли полуденный свет, рассеивая его по всему залу. Лучи дробились, играя на безупречно отполированном мраморном полу, на тонких серебряных инкрустациях высоких колонн.