Вот и до дому тронулись вдвоём.
Доехали до Иркутска — и тут я застрял! Железнодорожный вокзал — на одной стороне Ангары, а родное село — на другой. С моста меня городовой развернул, прям под опоры шагоходу кинулся. Я ж чуть не раздавил его! А он мечется, свистит, палкой регулировочной машет:
— Стой! Стой, кому говорю! Шагоходы по мосту никак не велено пускать!
Я из люка высунулся:
— А как мне на тот берег? Отошёл бы ты в сторонку, батя, а то задавлю…
— Я тебе сказал: нельзя, оболтус! Порушишь пролёты, сам утопнешь и мост сломаешь. Иди вон направо да жди паром!
— Спасибо, служивый, а то я прям потерялся.
— Не потерялся, а берега попутал! В прямом и переносном смысле. Давить он меня вздумал!
— Ну, извини, я вот только с платформы, а до поезда на Польском фронте, вообще без остановки.
— Чё? Комиссовали по ранению?
*Чёканье в бытовой речи повсеместно распространено в Сибири и является одной из ярчайших примет сибирского говора.
— Да не-е, вышел срок контракту. Весь наш призыв по домам распустили, там теперь другие бойцы, свежие да рьяные.
Чё, всем рассказывать, что ли? Да и подписка. К тому же, срок и впрямь почти вышел. Пока все бумаги оформил — неделю, что ли, не дотянул.
Городовой поправил уставную шашку и отдал мне честь:
— Ну тогда, добро пожаловать домой, казак! Звать то тебя как?
— Коршуновы мы, с Карлука.
— А-а, пересекались с твоим батяней, справный казак. Передавай поклон от Курумова Антона, он знает.
— Обязательно передам.
«Саранча», поскрипывая суставами, спустилась к Ангаре. Неподалеку от моста располагалась пристань, на берегу высилась бетонная чушка, а из воды к ней тянулся толстенный канат. Ну теперь только ждать.
Я откинул люк. Привлеченная свежим воздухом из-за кресла вылезла Марта.
— Смотри, Марта, Ангара-река. Мы уже почти дома!
Она, сверкая любопытными глазками, что-то сказала мне на своём и махнула рукой вперёд.
— Ага, вон на той стороне Иркутск, щас парома дождёмся — и домой. Как же я по маминым харчам соскучился…
Марта опять что-то сказала. Вообще, она оказалась знатной трындычихой. Болтушка. Всё ей было любопытно! Ещё когда ехали на платформе, она постоянно окно или бронелюк откроет, пальцем мне тычет и по-своему лопочет. И, главное, совсем не боится.
Прачки ей ещё в части кой-какое бельишко подобрали да пару старых гимнастерок. Ну и шинель. Она, эта шинель, правда, ей до пят получилась. Ходить вообще никакой возможности не было. Так она её на мешки с сеном положит, ночью в неё залезет, ей же укроется. Сопит, один нос торчит. А я себе кресло пилота в походное положение развернул и в нём спал. Не шибко удобно, но уж как есть.