Глаза батюшки чисто угольями загорелись:
— Вот, Илюша, и нашли мы нашу причину! — он подскочил и забегал по палатке: — А ещё есть? Зелье то? Тьфу, снадобье?
— Есть парочка. Ингредиенты в него идут шибко редкие.
— Так-так-так… Ты, Илья, их больше не пей, от греха… Принеси мне — щас прямо сбегай. На экспертизу отправлю.
Пришлось бежать. Возвращаюсь с пакетиками — батюшка пишет. Кивнул мне, головы не поднимая:
— Садись! Участие в военных действиях запрещаю тебе на полгода, — он поднял на меня глаза и прямо зыркнул исподлобья: — И это не шуточки! Природной склонности нет, а как себя магические каналы поведут — знать мы не можем. Вдруг болезненная страсть сформируется? А мне из хорошего бойца психопата-маньяка не хотелось бы получить!
Я поёжился. Меня как-то тоже подобная перспектива не радовала.
— Посему: домой. Отдыхать, восстанавливаться. Потом обычная комиссия — и можешь брать новые контракты. Выплаты получишь как по магическому повреждению, держи моё заключение, — он шлёпнул на бумагу печать и протянул мне. — Строго! С сегодняшнего дня от боевых действий отстранён. Понял?
— Так точно, — растерянно протянул я и пошёл в штаб — бумагу показывать.
ИЗ ПОЛЬШИ ДА В СИБИРЬ
Ну, к чести штабных, всё мне оформили в лучшем виде. И награду дали — «Георгия», третьей степени, и «Саранчу» не зажали.
И возвращался я на поезде с той не сильно удачной компании и с медалью, и почти без дырок, и живой-здоровый. И не в пассажирском вагоне, а прямо в кабине «Саранчи», пристегнутой цепями к грузовой платформе. Без комфорта, конечно, но зато при своём. А позади кресла пилота, на нескольких мешках с сеном, спала Марта. Как вышел к своим, вцепилась в меня, бегала следом, ну как собачонка. Безопасники день с ней промурыжились и отпустили. А майор — так вообще, хлопнул меня по плечу и сказал:
— Это теперь твоя головная боль, а не моя. Спас, вот и отвечай, казак.
— Да я ж даже не понимаю её!
— Так научишь! Да и чего там понимать? Девка же, — и ржёт…
А меня досада берёт. Какая там девка⁈ Она ж малолетка совсем. Штабной переводчик сказал: едва четырнадцать лет! А я теперь, согласно последним указам — навроде как опекун её. Вроде, вступила Российская Империя в какую-то там конвенцию. Справку даже выписали, в которой я числился ответственным за неё лицом. Тут уж, как говорится: пищи, а беги.
Попсиховал я с неделю, а потом вдруг понял, что привык к ней. Крутится рядом, лопочет по-своему. Смотрит доверчиво — и на душе тепло. Не было ведь у меня младшей сестрёнки, последний я у родителей — а теперь будет!