— Да понял я, понял!
Шагоход, скрипя бревнами, осторожно шагнул на гать.
К СВОИМ!
Как я выходил к нашим, как матюками доказывал злой пехоте, что я не враг, а вахмистр отдельного Иркутского казачьего корпуса Коршунов, и что мне надо к своим — это отдельная песня. И как потом до хрипоты спорил, доказывая, что шагоход теперь — моя собственность, ибо что с бою взято, то свято. И не надо мне медали «за особые воинские заслуги», вы мне машину отдайте! Это штабным. И это уже со-овсем другая история.
А вот про то, как попал на заметку к полковому батюшке, рассказать стоит. Отец Илларий шибко серьёзен у нас. После кажного боевого задания расспросит: что да как, а уж ежли смерть вражья случилась — в обязательном и срочном порядке к нему на исповедь. Вот и тут, как увидел меня — сразу:
— Сын мой, вижу я, что у тебя есть настоятельная потребность со мной побеседовать.
Есть — так есть. Препираться, что ли? Я сперва думал, он из-за девчонки меня на заметку взял. Явился в большую палатку, заменяющую нам полковую церковь, и сразу говорю: так мол и так, бать, не было у меня с ней ничего.
А он рукой этак отмахнулся и спрашивает:
— Убивал?
— Было. Даже не знаю, как сказать: одного или двоих?
Запросил Илларий подробностей. Я, как есть, ему вывалил: одного — сам, штыком, второго — девка, вилами, воспрепятствовать не успел.
Задумался он, бороду аж в кулак зажал:
— А скажи-ка, сын мой, приходилось ли тебе ранее убивать?
Я чуть не засмеялся:
— А как же, батюшка! Многажды.
— Тогда скажи: отличались ли твои сегодняшние ощущения от прежних?
Вот тут мне не по себе стало. Это чего такое со мной сделалось?
— Отличались, — говорю. — И про чувство странное, когда жирного заколол, рассказал.
Сидит батёк, испереживался весь, только что бороду не жуёт.
— А что такое, батюшка? — спрашиваю я опасливо. — Иль беда какая со мной приключилась?
— Так! Наклони голову! — батюшка накрыл мою буйну головушку епитрахилью* и прочитал разрешающую от грехов молитву. — Теперь садись на лавку к столику и жди!
*Длинная лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь. Часть священнического облачения, обычно цветная.
Отец Илларий вышел куда-то, почти сразу вернулся и шлёпнул передо мной лист бумажный и ручку самописную: — Пиши, сын мой: «Обязуюсь никому ни при каких обстоятельствах не разглашать содержание сегодняшнего разговора»… Написал? «кроме случаев, когда сведения будут затребованы иноками монастыря святого Марка Печерского».
Вот тут меня Кондратий обнял. Монастырь Марка Печерского! Это ж обитель иноков-некромантов, которые от смерти энергию забирать могут! Дар редчайший, и, честно сказать, страшноватый.