В тот миг как Перрин ее узнал, она подняла голову, и взгляд женщины упал прямо на него. Глаза ее широко раскрылись — как от потрясения, так и от гнева.
— Ты! Что ты здесь делаешь? Как ты?.. Ты разрушишь все, о чем и представления иметь не способен!
Вдруг пространство вокруг Перрина как будто стало терять объем, уплощаться, обращаться в плоскую картину — он словно бы смотрел теперь не на комнату, а на ее изображение. Затем эта картина, как казалось, начала поворачиваться к нему ребром и вскоре превратилась в яркую вертикальную линию на фоне черноты. Линия ярко полыхнула белым и исчезла, оставив лишь тьму чернее черного.
Вдруг Перрин увидел, что пол возле самых его сапог резко обрывается во мрак: белые плитки впереди пропали, будто отсеченные громадным топором. Пока он недоверчиво пялился на них, белый обрез стал таять во тьме — так вода смывает песчаный нанос. Юноша поспешил отпрянуть от края.
Беги.
Перрин повернулся: там стоял Прыгун, крупный серый волк, седой и в шрамах.
— Ты же погиб. Я видел, как ты умирал. Я чувствовал твою смерть!
В сознание Перрина ворвалось волчье послание:
Сейчас же убегай! Не время тебе быть здесь. Опасность. Великая опасность. Страшнее всех Нерожденных. Тебе нужно уйти. Уходи немедля! Сейчас же!
— Как? — выкрикнул Перрин. — Я бы ушел, но как мне уйти?
Уходи!
Оскалив клыки, Прыгун бросился на горло Перрина.
Со сдавленным стоном Перрин рывком сел на кровати, вскинув руки к горлу, чтобы сдержать исток крови, уносящей жизнь. Пальцы его встретили кожу, целую и невредимую. Он облегченно сглотнул, но в тот же миг коснулся пальцами какого-то влажного пятна.
Чуть не падая от спешки, Перрин сполз с кровати, метнулся, пару раз споткнувшись, к умывальнику. Он схватил кувшин и, расплескивая повсюду воду, наполнил тазик. Когда он умыл лицо, вода в тазике стала розовой. Розовой — от крови того чудно́ одетого мужчины.
Еще больше темных пятен усеивало куртку и штаны Перрина. Сорвав с себя одежду, юноша швырнул ее в дальний угол. Пусть там и валяется. Потом Саймон может ее сжечь.
В открытое окно ворвался порыв ветра. Вздрагивая от холода, в одной рубашке и нижнем белье, Перрин уселся на полу, привалившись спиной к кровати. «Неудобно, именно так и надо». Мысли его переполняли горечь, тревога и страх. А еще — решимость. «Я ни за что не поддамся. Не бывать тому!»
Перрин по-прежнему дрожал, когда в конце концов к нему пришел сон — неглубокий, на грани полуяви, когда он как-то осознавал комнату, в которой находился, некая полудрема с мыслями о холоде. И все же пришедшие к нему дурные сны были лучше, чем те, иные.