Ордейт вздрогнул, словно успел позабыть о присутствующем рядом лорде капитан-командоре.
— Знаком мне? О да, я знаю его. Имя его — Ранд ал’Тор. Родом из Двуречья, из глухого уголка Андора, и он — приспешник Темного, настолько глубоко погрязший в Тени, что душа у вас скукожится, знай вы об этом хоть половину.
— Двуречье… — задумчиво протянул Найол. — Кто-то уже рассказывал мне о другом приспешнике Темного родом из Двуречья, еще об одном юноше. Странно слышать, что друзья Темного появляются из подобных краев. Хотя, говоря откровенно, они вообще повсюду.
— О другом, великий лорд? — сказал Ордейт. — Из Двуречья? Уж не Мэтрим ли это Коутон или Перрин Айбара? С тем они одногодки и едва ли отстают от него на пути зла.
— Мне докладывали, что он именовался Перрином, — хмурясь, промолвил Найол. — Так ты говоришь, их трое? В Двуречье почти ничего нет, оттуда привозят лишь табак да шерсть. Сомневаюсь, найдется ли какой иной край, народ которого был бы более оторван от остального мира.
— В городах друзья Темного вынуждены так или иначе скрываться, таить свою натуру. Им нужно связываться с другими, через чужестранцев, которые приходят из иных мест и отправляются дальше, дабы оповещать прочих об увиденном. Но в тихих деревеньках, отрезанных от мира, куда редко забредают чужаки… В такой глухомани наверняка все окажутся друзьями Темного — более подходящего места и не придумать.
— Как же, Ордейт, тебе удалось разузнать имена друзей Темного? Троих друзей Темного из каких-то дальних далей? Слишком много секретов ты скрываешь, Полынь, и выхватываешь из рукава один сюрприз за другим, куда там менестрелю!
— Великий лорд, ни один человек не способен рассказать все , что ему известно, — заискивающе ответил Ордейт. — Пока в словах нет пользы, они будут лишь пустой болтовней. Скажу вам вот что, великий лорд. Этот Ранд ал’Тор, этот Дракон, пустил в Двуречье глубокие корни, буквально врос туда.
— Лжедракон! — гневно бросил Найол, и собеседник не замедлил склониться перед ним:
— Разумеется, великий лорд. Я оговорился.
Вдруг Найол заметил, что в руках Ордейта рисунок сминается и рвется. Хотя лицо его, не считая той сардонической усмешки, оставалось бесстрастным, пальцы конвульсивно теребили пергамент.
— Прекратить! — скомандовал Найол. Он выхватил портрет из рук Ордейта и тщательно расправил его. — У меня не так много изображений этого человека, и я не могу допустить, чтобы их портили.
Значительная часть рисунка размазалась, по груди юноши прошел разрыв, но лицо чудесным образом осталось нетронутым.