В усадьбе Дису радостно встретила младшая сестра. Кристин недавно минуло семнадцать зим. Именно она рассказала Дисе все-все о новой жене брата и служанке, которую та привезла с собой. Рагнхильд в семье пока не прижилась, оказалась слишком хмурой и скучной. Готовила она пресно, стирала долго, и после стирки руки ее сохли и краснели. Зато она была богобоязненна и никогда не пропускала мессы, отчего пастор Свейнн отзывался о ней с исключительной теплотой. Бьёрн поначалу обращался с молодой женой бережно, но скоро ему надоели ее вечно кислое выражение лица и нерасторопность, которую он принимал за лень. Он стал передразнивать и одергивать ее, так что молодая женщина убегала в слезах, а потом и вовсе перестал замечать, чаще обращаясь к ее служанке, чем к собственной супруге.
Бьёрн встретил сестру тепло. Выглядел он веселым и жизнерадостным. С возрастом его лицо все больше походило на лицо Гисли, но едва ли кто-то решился бы сказать ему об этом. Раньше матушка часто повторяла, что Бьёрн и Диса могли бы быть близнецами, если бы родились одновременно, таково было их сходство. Старший брат раздался вширь и отрастил аккуратную светлую бороду. Глаза его под широкими бровями казались почти прозрачными. Они поговорили о сенокосе и овцах. Бьёрн расспросил Дису об их с Эйриком корове и о том, приносит ли она довольно молока.
— Хорошая скотина, — наставительно заметил он, — кормит всю семью, а худая годится только в похлебку.
— Жена не корова.
Бьёрн смутился при виде такой прямоты. Он отвык от того, что его сестра не терпит иносказаний.
— Как бы муж, что дурно обращается с женой, сам не угодил в суп!
— Я не обращаюсь с ней дурно.
— Кристин говорит другое.
— А она бы поменьше языком чесала!
— Твое поведение это не исправит. «Мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь…»
Бьёрн хмыкнул:
— Я смотрю, замужество сделало тебя кроткой.
— Предусмотрительной, — поправила Диса. — Если жена твоя будет несчастной и не понесет ребенка, люди начнут говорить, что ты взял в дом никудышную хозяйку. Но кто-нибудь обязательно возразит, что дело вовсе не в жене, а в твоей мужской немощи.
Брат перестал ухмыляться и наморщил лоб.
— Наша семья пережила много несчастий: отец умер, мать сделалась блаженной… Вот и думай: решат ли в деревне, что вина лежит на чужачке или что это наша кровь проклята?
Когда брат злился, он больше походил на Маркуса, чем на Гисли: те же вздувшиеся щеки и проступившая на шее венка, низко склоненная голова, как у барана, готового с разбегу врезаться во врага.